Из частного собрания Артпанорама.
Выставка " Путь художника" приурочена к 120-летию со дня рождения Михаила Петровича Кончаловского и выстроена как последовательное движение — от ранних творческих поисков, сформированных в атмосфере мастерской его отца, знаменитого художника Петра Кончаловского, к обретению собственного пластического языка, в котором традиции школы отца получают личностное переосмысление и самостоятельное художественное развитие.
Начало пути. 1920–1930-е
Экспозиция открывается ранними произведениями конца 1920-х годов: «Генуэзская крепость» (1928), «Башня Кукуй. Новгород» (1928), «Балаклава» (1929). Здесь Кончаловский работает с архитектурой как с формой памяти: крепости, башни, древние города воспринимаются не как достопримечательности, а как устойчивые структуры времени.
Пейзажи начала 1930-х — «В лесной чаще» (1930), «Пейзаж» (1932) — показывают художника внимательного к плотности пространства, к соотношению плоскостей и глубины. Уже здесь заметна его склонность к сдержанной, выверенной живописной речи.
Натюрморт как состояние. 1930-е
Два «Охотничьих натюрморта» (1933, 1935) вводят важную для Кончаловского тему — натюрморт как самостоятельное живописное событие. Эти вещи не декоративны: они собраны, плотны, почти монументальны, в них чувствуется внутренняя дисциплина формы.
Время войны и города. 1940-е
Раздел 1940-х годов звучит особенно сдержанно. «Стратостаты» (1942) — редкая акварель, воспринимается как знак эпохи, «Большая Грузинская улица» (1942) и «Весна. Конюшковская улица» (1943) — Москва военного времени, увиденная без драматизации, но с предельной честностью. Рядом — «Осеннее утро» (1939), «Зима. Дача» (1937), «Синяя дача» (1938), «Зима» (ок. 1938). Мотивы подмосковного быта раскрываются как пространство тишины и внутренней устойчивости. Художника занимает не действие, а состояние – ровное дыхание природы, человеческое присутствие в пейзаже, ощущение непрерывности времени.
Послевоенная ясность. 1940–1950-е
Работы «Цветущий сад» (1946), «Двор с лошадью» (1946), «Весна» (1948), «Цветущая яблоня» (1954), «Весна, река Протва» (1954) демонстрируют период особой живописной ясности. Цвет становится светлее, пространство — свободнее, композиции — более открытыми.
Отдельное место занимает «Первые шаги (Портрет Андрона Кончаловского)» (1938) — редкий личный акцент в общей, сдержанной интонации выставки.
Дороги, монастыри, лошади. 1960–1970-е
В более поздних пейзажах — «Весна. Суздаль» (1960), «Пафнутьев-Боровский монастырь» (1978), «Пафнутьев-Боровский монастырь. Тайницкая башня» (1970) — Кончаловский снова обращается к теме архитектуры, но теперь она лишена напряжения и воспринимается как часть природного ритма.
Мотив лошади — «Лошадь, запряжённая в телегу» (1958), «Лошадь в хлеву» (1950–60-е) — звучит спокойно и почти символически: как образ труда, пути и устойчивости.
Поздние натюрморты. Итог
Финал экспозиции составляют натюрморты 1960–1990-х годов: «Грибы» (1969), «Натюрморт с вальдшнепами» (1965), «Натюрморт с гранатами» (1970), «Фрукты на окне» (1975), «Книги и трубки» (1978), «Бекасы и баранья нога» (1984), «Подсолнухи» (1998). Это живопись итогов: без резких жестов, без стремления к эффекту. В этих работах Кончаловский предстаёт художником внутренней тишины, для которого форма, цвет и предмет существуют в равновесии.
Заключение.
Эта выставка из частного собрания показывает Михаила Кончаловского не как автора отдельных знаковых произведений, а как художника пути. Проходя вдоль экспозиции, зритель движется вместе с ним — от ранних поисков к зрелой ясности, от наблюдения к спокойному принятию мира.
а так же отправить MMS или связаться по тел.
моб. +7(903) 509 83 86,
раб. 8 (495) 509 83 86 .
Заявку так же можно отправить заполнив форму на сайте.
Режим работы в марте 2026 г.13 фев,2026
«Путь художника» М. П. Кончаловский06 фев,2026
Анонс выставки М.П. Кончаловского в АртефактеАрхив новостей
Книги
>>Женщины художники Москвы( путь в искусстве)
Галина Дмитриева. Член Московского союза художников. Я- реалист. Но с долей сказочного, образного видения, я так вижу, значит, это реально.
Я была с самого начала обречена на жизнь в искусстве. Мой отец — скульптор Сослан- бек Дафаевич Тавасиев — осетин, герой Гражданской войны. Мама — Галина Константиновна Шубина - художник широкого диапазона, график, плакатист, живописец. Она окончила Ленинградскую Академию художеств, где училась вместе с моим отцом: она - на графическом факультете, отец - на скульптурном. Родители разошлись, когда мне было три года, хотя сохранили дружбу на всю жизнь. Влияние отца, его любовь сопровождали меня всегда. Я жила в атмосфере искусства. И это была прежде всего работа. Я была свидетелем творческого процесса. Мамины учителя - Митрохин, Конашевич, Кругликова - научили меня смотреть на окружающую жизнь и видеть ее как художник. Я видела: то, что они делают, это не копирование натуры, а большой отбор. В будущем это умение видеть развивал М. Черемных, у которого я училась в художественном институте им. В.И. Сурикова. Он заставлял не срисовывать, а ловить образ, давал задания рисовать по памяти, рисовать образ предмета, как ты его запомнил. это реализм в лучшем его проявлении. Сейчас я делаю любую картину «По оводу», а не копирую сюжет. До института я училась в МСХШ, но мое окружение там меня не вдохновляло. Я считаю, что как художника меня там ничему не научили. Главным учителем считаю М.М. Черемныха в Суриковском институте. Мы все его обожали. Это был человек умный, широких взглядов. Он прививал нам понятие о том, что натура — это толчок к мысли. Человек, которого ты рисуешь, должен быть увиден твоими глазами. Только тогда ты - художник. Я вышла замуж за однокурсника Д. Дмитриева, человека неглубокого, предпочитавшего жизнь богемную, вольготную. Он часто провоцировал меня сбежать с уроков, бывало, что я опаздывала на занятия. М. Черемных дал мне как бы невзначай несколько уроков — таких, что я больше никогда не опаздывала. Однажды пришел на занятия ректор и говорит: «Почему вчера отсутствовала Г. Тавасиева?» Михаил Михалыч посмотрел на меня, — я молчала, - и сказал: «Я сам ее отпустил». Я готова была провалиться сквозь землю. Муж очень довлел надо мной. Он был твердый реалист без особой фантазии. Я часто придумывала за него сюжеты, доделывала начатые им работы. Я не понимала, что мое собственное творчество стоит того, чтобы я стала делать то, что мне нужно, то, что я хочу. Понадобились время и усилие, чтобы выйти на самостоятельный творческий путь без оглядки на мужа. После окончания института я не стала плакатистом. Кормили меня издательства, где вышли мои открытки - сказки («Щелкунчик»‚ «Золушка», «Храбрый портняжка», Сказки братьев Гримм и Гофмана, «Золотой ключик»), сделанные в технике литографии. Выходили и книги с моими иллюстрациями. Здесь также моими любимыми темами были сказки — «Златовласка» и другие, «Мастер Марчи Бочара и его подмастерья» Гофмана. Постепенно, исподволь, мое творчество нашло свой стиль и в станковом искусстве. И здесь больше всего меня соблазняет и притягивает сказочно-лирическая и театрально-карнавальная стилистика. Я сильнее всего в гуаши. Это мой любимый материал. Гуашь на ткани, которую я кладу на стекло, с помощью воды как бы приклеивается к стеклу и позволяет работать как нужно долго, добиваться того, чего я хочу. Так работал Кустодиев, который еще покрывал потом работу лаком. На бумаге гуашь ложится довольно жестко, на ткани — мягко, не дает подтеков. Работы получаются живые, яркие. Я реалист, но с долей сказочного воображения. Натюрморты, интерьеры, портреты — все имеет образно - сказочное обобщенно - театральное видение. Мне скучно рисовать - копировать. Это мое видение, значит, это реально, я так вижу. Я люблю человека. Человек мне нужен всегда, в любом пейзаже, интерьере. Я даже в натюрморт люблю поставить кукол. Я собрала пустые бутылки, раскрасила их, нарядила — сделала из них кукол. неиссякаемая тема - «Москва и москвичи»: старые московские улочки и бульвары, дама с собачкой на поводке (это я сама и мой неизменный друг Чапа, подобранная когда-то щенком на лестнице, битая и калеченная). Другая тема - подмосковное село Ахтырка близ бывшей усадьбы Мамонтова, где некогда мой отец С.Д. Тавасиев устроил свою мастерскую в помещении заброшенной церкви. Теперь мои сюжеты - сидящие за столом знакомые и родственники, непритязательный дачный уют, портреты в интерьере. В портретных композициях, посвященных Е. Устинову‚ О. Савостюку, В. Езданову, Л. Овасаповой, внутреннее сходство для меня важнее внешней похожести. Они живые, подвижные и одновременно декоративно-театральные, часто с дружеским юмором, шуткой. У меня есть дочь, тоже художник. У меня есть девочки — дети друзей. Я им рассказываю о жизни в искусстве, повторяю уроки М. Черемныха. Учу смотреть как художник на окружающую жизнь. Учу смотреть (упаси, Господь! — не как я), смотреть самостоятельно.