Книги

ЛЮБОВЬ БЛАГОВЕЩЕНСКАЯ
Член Творческого Союза художников России
Член Международного художественного фонда
Искусство для меня — это способ познания мири и поиск красоты в нем, поиск и выражение внутренней гармонии. Отец, Шейкин Юлиан Михайлович, был историком-социологом, научным сотрудником АН СССР, автором многих книг и статей, изданных в России и за рубежом, писал стихи. Мама, Благовещенская Евгения Валентиновна, окончив иняз‚ работала с французским языком — переводчиком, преподавателем, корректором в издательстве АПН. По материнской линии был в роду архитектор Ершов‚ участвовал в строительстве Торгового пассажа на Красной площади (ныне ГУМа). Двоюродный брат мамы — народный артист России Дмитрий Барков, работает в Ленинградском театре им. Ленсовета. Родители развелись, когда мне не было года, и воспитывали меня мама и бабушка по материнской линии. Водили в ясли и детский сад, а дома я рисовала и читала книжки с картинками. Без картинок книги мне были скучны, и отношение это сохранилось на долгие годы. Рисовала то и так, как учили в детском саду, но были и другие рисунки: разнообразные лабиринты с поперечными сечениями разной длины, где каждый отрезок закрашивался разными цветными карандашами. Этому меня никто не учил. «Лабиринтов», различных по форме и колориту, было много. Дома их называли «ковриками», мама брала их на работу в издательство, где сотрудники прикреплялись рисунки кнопками к стене, украшая своим рабочие места. В средней школе мне нравились история (особенно разделы по истории искусства), литература, рисование и черчение. На уроках рисования нравились натурные постановки, которые нужно было рисовать простым карандашом. Особенно запомнился натюрморт «Химическая посуда», где нужно было передать фактуру предметов, освещение, тени, блики. Что-то волшебное для меня было в этом рисунке, пронизанном солнцем. На уроках черчения было смешно: не могла представить детали «в разрезе», и весь класс собирался у парты мне объяснять. Но и классные, и домашние чертежи получались так хорошо, что учительница часто не верила, что я их выполняю сама. А мне просто нравилось их делать. Видимо, во мне с детства пробуждался художник, но взрослые этого не замечали, да и немудрено: мне нравились также занятия хореографией, театральная студия, игра на гитаре, писание сочинений на свободные темы. Заглянула однажды в районную изостудию: показалось скучным происходящее там, ушла. Открылся в школе кружок резьбы по дереву. Мне там очень понравилось, но не успела почти ничему научиться: кружок быстро закрылся. В начальных классах школы мне подарили фотоаппарат «Смена», научили им пользоваться. стесняясь выходить с фотоаппаратом на улицу, снимала из комнаты через окно то, что мне нравилось: блестящие на солнце сосульки, капель, тающий мартовский снег, домик в соседнем дворе, кусты и деревья. Когда закончилась пленка, с замиранием сердца ждала, когда мама отдаст ее на проявку в фотоателье и принесет мне снимки. Так и не дождалась: мама много работала и уставала, и не до моих фотографий ей было. Пленка со временем потеряла срок годности, а я, потерпев «поражение», надолго утратила интерес к фотографии. Природу очень любила. Часами в одиночестве могла смотреть из окна на растущие рядом с домом высокие тополя: игра листьев, послушных легкому ветру, покачивание ветвей, блики дневного или заходящего солнца на темно-зеленой листве завораживали меня. Завораживала луна в ночном небе. Восторгом наполнила мою детскую душу первая встреча с морем: мне было семь, когда мама в свой отпуск привезла меня в Пярну и в этот же день мы пошли на пляж. Было холодно, ветрено, серо, никто не купался и не гулял возле моря, которое белыми, пенящимися бурунами набегало на берег. А я стала прыгать, смеяться, бегать по пляжу, кричать: «Море! Море!», не зная, как выплеснуть охвативший меня восторг... Потом мне долго не хватало моря в Москве. Так хотелось увидеть его, что, казалось, вот- вот за домами откроется необъятный простор моря и неба. Балтийские закаты волновали меня, когда море и небо сливались в лимонно-желтых тонах, теряя линию горизонта, и я говорила маме, не в силах оторвать взгляд от необычной красоты: «Если бы я увидела такую картину, нарисованную художником, я не поверила бы, что так может быть...» К 8-му классу я подумывала об актерской или гуманитарных профессиях: журналистике, искусствоведении, редакторском деле. Мама настаивала на медицине, желая, чтобы я осуществила ее нереализованную мечту. Подруги, представительницы московской интеллигенции, маму поддерживали: мой выбор сулил в будущем безработицу, ненадежность существования, зависимость от воли работодателей, а медицина обеспечивала надежную зарплату, уважение окружающих и возможность заниматься всем, чем я хочу, в свободное от работы время. Звучало вполне убедительно, хотя и не совпадало с моими мечтами о будущем. Все же я подчинилась «общему мнению» и стала готовиться к поступлению в медицинский. В 10-м классе, после занятий в школе, работала санитаркой в приемном отделении «скоропомощной» больницы около дома. Приносила пользу людям, получила уважение окружающих, даже увидела много романтики в работе врачей. Но нередко на занятиях в классе или на работе в минуты затишья подступала тоска по той жизни, с медициной не связанной. Я мечтала о ней. Поступив в медицинский, через два года успешной учебы, не приносившей мне радости, ушла из вуза «по собственному желанию». Два года работала в театре — дежурной, уборщицей, шумовым оформителем на спектаклях, — собираясь поступать на актерский, или на режиссерский, или на театроведение. Но было что-то не то во всем этом... Поработала год в журналистике, поняла, что и это не мое. Продолжая искать себя, пошла работать в ГМИИ им. Пушкина, чтобы готовиться на вечерний искусствоведческий. В этом музее я по-настоящему полюбила живопись. В год моей работы были выставки «Рисунки Матисса», «Шедевры старой Пинакотеки», первые «Декабрьские вечера»... Я не готовилась в институт, все свободное время проводя в залах музея, особенно в периоды выставок. Красота изобразительного искусства околдовывала меня, мне вновь захотелось начать рисовать. Я металась, не зная, что делать. Те, к кому обращалась за советом, говорили: «Вернись в медицинский, окончи, положи диплом в тумбочку — на всякий случай и становись художником». Так все и вышло. Правда, по окончании института я отработала около 10 лет психотерапевтом, занимаясь терапией творчества, что во многом помогло мне понять истоки творчества, причины его разнообразия и уникальности, изучить биографии многих художников, получить знания по истории искусства. Не все было гладко: и со старших курсов института я порывалась уйти, начав рисовать в 27 лет — неумело и робко, но испытывая чувство счастья при этом, чувство чуда и волшебства. Знакомые художники поддержали меня в рисовании, но убедили не бросать институт. Судьба подарила мне встречу и дружбу с Юлией Ароновной Сегаль — московским скульптором, членом МОСХа, ставшей моим первым и единственным учителем в изобразительном творчестве, хотя Юля себя не считала моим учителем, шутила, что стала «повивальной бабкой», присутствуя при рождении художника. Она действительно ничему не учила меня в академическом смысле. Но живо интересовалась моими рисунками, раскрепостила мою «зажатость» в наших разговорах о творчестве разных художников, о выставках, считая, что человеку надо помочь проявить свою личность, обрести индивидуальность в творчестве. Из классиков на долгие годы моими учителями стали Марк Шагал и Анри Матисс. Столь непохожие, они учили искренности и свободе, выражению глубины внутренних переживаний и красоты реального мира- да и не опишешь всего словами. Я и работала в разных направлениях. Рисовала с натуры то, что мне нравилось, меня волновало и восхищало: столетник в глиняном горшке на подоконнике, вид из окна — в многочисленных вариантах, срезанные живые цветы - чтобы не дать уйти бесследно их красоте, портреты, скульптуры в музеях, дома на улицах. Но постепенно, все чаще и чаще, хотелось придумывать свои рисунки, создавая свой вымышленный внутренний мир, где находили место и абстракции, и орнаменты (не из тех ли «лабиринтов» детства?) и декоративные композиции. Довольно быстро я поняла, что цвет является главным для меня в рисовании: цвет — источник моих эмоций и их выразитель. Как определить свое творчество? Живописная графика? Я люблю яркие, насыщенные тона, их контрасты, работу с открытым цветом. Любимые темы творчества трудно назвать: периоды бывают разные. Но их объединяют два фактора: создание внутренней гармонии и своего отношения К МИПУ и ощущение чуда, тайны, являющееся в Процессе работы, если она получается. Тогда задумываешься о Божественной тайне творчества. Верующий в Творца Марк Шагал говорил: «Моя молитва-это мая работа». Анри Матисс на вопросы «Верите ли вы в Бога?» ответил: «Да, когда я работаю». О творческом кредо говорить нелегко. В одних работах хочешь отразить видимый мир- это способ познания мира и поиск красоты в нем. В одних, работах втором случае, когда уходишь в рисунках реального мира в глубины души, можно сказать что искусство и есть поиск и выражение внутренней гармонии. Но между первым и вторым подходами к работе есть множество промежуточных вариантов. Участвую в московских групповых выставках с 1992 года; сначала редко, после вступления в 2002 году в Творческий Союз художников России и Международный художественный фонд - гораздо чаще. Наиболее значительные выставки- «Творческие среды» в ЦДХ‚ проводимые Н.С. Богородской, и выставки в МХФ. Персональные выставки для меня всегда очень важны и ответственны. Наиболее значительными для меня работами оказались «Портрет А. Ахматовой и К. Петрова- Водкина», получивший диплом Министерства культуры на II Всероссийской выставке «Славные сыны Отечества», участвовавший в проекте «История России в лицах»; «Портрет о. Александра Меня», «Муза Художественного фонда- портрет П. С. Комаровой», монументальная графическая работа «Береза», вошедшая в собрание музея наивного искусства. Творческих поездок у меня не было. художественной элиты Москвы не участвуют. Политические события в стране остро переживают, но мое творчество аполитично.