Когда-то Александр Бенуа назвал одного из поздних мастеров "Мира искусства", замечательного рисовальщика А. Е. Яковлева "чемпионом" академического рисунка, вовсе не придавая этому выражению какого-то смысла, ибо в те годы знаменитый критик уже перестал быть яростным гонителем академических традиций. Сегодня таким чемпионом строгого и точного рисования можно назвать Дмитрия Жилинского. И действительно - кто из современных советских художников может так верно построить фигуру, безукоризненно передать ракурс, так уверенно перевести линию контура, точно моделировать объем? Иные не могут, другие не хотят, хотя если бы и захотели, вряд ли смогли б. Те, кто придерживается "живописной концепции", вовсе не ставят себе такие задачи, и было бы смешно подходить к их творчеству с подобными критериями. Однако сегодня мы нередко встречаем на выставках, казалось бы, точно и даже изысканно нарисованный портрет или большую картину, в которой рисунок является средством создания иллюзии реальности. Но чаще всего в этих случаях перед нами маска, видимость точности, некая академическая мнимость. А что же у Жилинского? В том-то и дело, что Жилинский к своей задаче подходит с самыми чистыми, открытыми и честными намерениями. Он погружается в тот мир, который предстает перед ним и представляется ему полным гармонии, ясности, соразмеренным в своих частях. Он не ищет иллюзии, - она все равно не может быть достигнута при переводе реальности ее собственных возможностей. Строгое и точное рисование и обеспечивает художнику движение по этому пути. Он никуда не отклоняется; никакие соблазны не отвлекают его в сторону. Строгость по отношению к себе – неотъемлемая позиция Жилинского. Без нее художник не состоялся бы. Его счастье в том, что на протяжении своего развития он занимался самым последовательным самоограничением и самовоспитанием. То, что Жилинский в конце концов обрел, нужно ему не как средства для игры, а само по себе. В этом уникальность Жилинского. Возникают вопросы. Хорошо это все или плохо? Каков смысл того пути, который прошел художник, каковы перспективы его движения? Трудно сказать, как сложилась бы его судьба, если бы его талант ограничивался необычайно зорким глазом – своеобразным аппаратом, способным фиксировать все тонкости предметной формы, и твердой рукой, дающей возможность эти тонкости воспроизводить. В начале своего пути он иногда давал повод подозревать его в том, что глаз и рука берут верх над сердцем. Но вскоре «школа» перестала быть самоцелью. Жилинский нашел себя в том, что можно было бы назвать одухотворением линии, которое вскоре вылилось в одухотворение предмета. Началось это двадцать лет тому назад, но не сразу утвердилось как должное. Лучшими вещами пробивал себе художник дорогу вперед, тогда как иные произведения еще «цеплялись» то за «суровый стиль», уже к тому времени себя изживший, то за живописный объективизм. Жилинский добивался все больше чистоты своего художественного языка. Смысл его образов воплощался теперь не столько в ситуациях, соотношениях фигур и лиц, но прежде всего в этой чистоте стиля. При всем художественном единстве, которого достигает художник в своих лучших работах, в них каждая часть, деталь, линия, пятно обладают самоценностью, становятся выразителями общей гармонии мира. При этом предметы, фигуры, лица, изображенные художником, словно освобождаются от веса, плоти, обретают духовность. Жилинский стал чутко воспринимать душу человека, красоту и доброту лошади, скрытую жизнь цветка или листа. Лучше всего удаются Жилинскому старые люди и дети. Это признак глубокого и доброго понимания жизни. На своем пути художник открыл новые «опорные пункты» - не только традиции Александра Иванова, которого он боготворит, или Павла Корина, но и немецких романтиков – Отто Рунге, Каспара Давида Фридриха. Может быть, сам Жилинский и не знает об этом открытии, а собственная его стезя незаметно привела его к этому, еще не тронутому русскими художниками источнику. Однажды в частном доме в большой освещенной комнате я увидел маленький, но сияющий красотой эскиз портрета А. А. и П. Л. Капицы. Эскиз этот мне показался даже более прочувствованным и глубоким, чем законченный большой портрет. Два пожилых человека, давно научившиеся без слов понимать друг друга, на фоне широких окон, за которыми раскрывается подмосковный дачный пейзаж. В этом образе разумного гармоничного бытия «холодный Жилинский» достиг высокой человечности и теплоты. Но сделал это по-своему – строго и сдержанно. Цит. По: М. Шашкина. Д. Жилинский. М., 1989. С. 62 Дмитрий Сарабьянов