Книги

Екатерина Демьянова, Член Союза художников России.

Все, что я делаю, для себя, нужно это прежде всего мне, а раз мне, то возможно, и еще кому- то. Но последовательность именно такая. И самый строгий судья себе. Я родилась в Москве. Детство прошло в центре Москвы, старые арбатские дворы и переулки (сейчас, увы, исчезающие) до сих пор остаются любимым живописным мотивом. Рисовать начала рано. Лет в семь мама отвела меня в изостудию Дома пионеров в Земледельческом переулке. Руководил студией Юрий Савельевич Злотников. Помню свой первый день в студии: все стали показывать рисунки, и меня они поразили — яркий цвет, широкие мазки, какая-то свобода. Особенно запомнился акварельный зимний пейзаж Андрея Репрева — желто - ультрамариновый снег, фиолетовые тени. Я тогда подумала: умру, а буду рисовать, как этот мальчик. Сразу же решила остаться. Обстановка была необычной. Ни ученики, ни их родители не знали, что Злотников - известный абстракционист, автор знаменитых «сигналов», об этом вообще в студии речь не шла. Злотников учил нас культуре цвета, отношению к плоскости, цветоносности белого. Разговор шел совершенно серьезный и напряжен„ и одновременно нам было очень весело. Это сочетания легкости и серьезности было возможно только благодаря личности Юрия Савельича. Сейчас я поражаюсь тому количеству сил и времени, которые он тратил на нас. А в детстве это казалось совершенно естественным. Почти все его ученики стали художниками. Но злотниковский отпечаток был настолько сильным, что мне было потом трудно учиться еще у кого-то. Да и другие ребята об этом говорили. В 15 лет я бросила живопись, просто не знала, что делать дальше. Страшно мешало, что совсем не умела рисовать, не могла «похоже» нарисовать лошадь или человека. Кажется, в «Охранной грамоте» Пастернак пишет, что бросил музыку, когда понял, что у него нет абсолютного слуха. Что-то похожее было и у меня. Живопись брошена, девочка из хорошей семьи с хорошим знанием французского — прямая дорога на филфак. Так я и сделала, поступив на романо-германское отделение филфака МГУ, и ни разу об этом не пожалела. В университете сразу увлеклась структурализмом, ОПОЯ3ом, поэтическим языком, занималась игрой слов во французской и итальянской поэзии. В принципе те же проблемы, «право художника не сообщать о дожде» (Р. Якобсон), волнуют и сейчас, но решаются уже пластическими методами. В 20 лет я вышла замуж за своего однокурсника Алексея Каменского и попала в замечательную семью. Бабушка моего мужа Августа Алексеевна Касторская, вдова поэта-футуриста Василия Каменского, была певицей; ей было уже за восемь- десят, а она давала уроки пения, сама учила итальянский, прекрасно читала стихи Каменского. Мой свекор, Алексей Васильевич Каменский, — один из самых интересных современных художников, на мой взгляд. Собственно, под его влиянием и произошло мое постепенное возвращение к живописи. Мы с мужем жили в его мастерской в Северном Чертанове. Там и организовалась небольшая студия- кружок, почти семейная. Собирались раз в неделю, ставились натюрморты, рисовали друг друга. Там занимались сын Каменского, его племяница, я, художник Михаил Крунов. Одновременно я стала ходить в студию Нивинского. Основное, чему научил меня Каменский, — серьезное отношение к искусству и, шире, ко всему, что ты делаешь. Он очень внимательно, не жалея времени, разбирал мои любые, самые слабые пастели и рисунки, критиковал их. А на мои возражения‚ что я это, мол, так как-то делаю, для себя, и ни на что не претендую, говорил, что «для себя» — это и есть самое главное, и именно тут и нужна наибольшая требовательность. Так это с тех пор и осталось: все, что я делаю, я делаю для себя, нужно это прежде всего мне, а раз мне, то возможно, и еще кому- то. Но последовательность именно такая. И самый строгий судья себе - это тоже я сама. В 1995 году я узнала о парижских Аtеlieгs de I Есо|е dеs Вeaux Агts, почти бесплатных курсах живописи и рисунка, куда можно приехать и поступить. И хотя к тому времени у меня уже было две дочери, появились какие-то деньги

образовалась на некоторое время Квартира В Париже, и я решила ехать. Жить в Париже, ходить по музеям, рисовать - мечта любого молодого художника. В начале осени я приехала в Париж, записалась на курсы. Иностранцев туда принимают не очень охотно, поскольку эти мастерские спонсируются парижской мэрией и предназначены в основном для парижан, но меня как-то взяли. И началась моя парижская жизнь. С утра я рисовала в музеях, потом начинались занятия, заканчивались они поздно, около 11 вечера. Модели были каждый день разные, все очень красивые. На столе стояло большое старое сабо, туда полагалось кидать монетки натурщицам. Все материалы — бумага, карандаши, уголь, масло — можно было брать бесплатно. Можно было заниматься и гравюрой, но меня это мало привлекало. Как - то сразу образовался небольшой кружок человек из пяти примерно одного возраста мы стали собираться по очереди друг у друга помимо занятий, и рисовать. Короче, в Париже мне нравилось все — больше всего сам город, наверное, французская речь, музеи, выставки, галереи на гuе de Seine, которые как - то никогда не получается все обойти, друзья, — всего и не перечислишь. Моя жизнь была по-хоршему хрестоматийной: квартирка на левом берегу, зеленая папка для рисунков, в общем, вся атрибутика соблюдалась. В «Дневнике русской кубистки» Надежды Удальцовой это все гораздо лучше описано, а за сто лет в Париже мало что изменилось. Единственное, что разочаровывало, - преподавание. избалованная своими прежними учителями — Злотниковым и Каменским, которых, при всем их несходстве, объединяло одно — внимательность к ученику, к его личности, ко всему, что он делает, я не могла понять индифферентности нашего преподавателя. Меня стали раздражать и его слишком, на мой взгляд, артистичная внешность (тут я, конечно, несправедлива), и классическая музыка, которую он включал на занятиях, и бесконечные разговоры о качестве иллюстраций в альбомах. По отдельности все это, может, и хорошо, а все вместе давало какую - то странную ноту, — мы тут занимаемся высоким искусством. Принесешь ему сделанные за выходные акварели, а он: Са nе mе dit rien (это мне ничего не говорит). А должно бы говорить, потому что работы, может быть, и слабые, но другие, чем у остальных, хотя бы из - за разницы школ, не знаю, темпераментов, что ли‚ подхода. И вообще, на мой критический тогдашний взгляд, эти мастерские казались мне стилизацией под художественный Париж начала ХХ века. Хотя мои друзья были со мной не согласны, говорили, что специально учатся именно у Реми, потому что он один из немногих преподавателей - работающий художник. А я вообще не понимала, чему можно учиться у нехудожника. А может быть, просто возраст у меня был такой, когда учитель уже мешает, когда необходимы самостоятельность и разговор на равных. И все равно это время сейчас вспоминается, как самое счастливое в моей жизни. Вернувшись в Москву, я начала регулярно участвовать в клубных выставках галереи «Ковчег», затем вступила в Союз художников России (это членство мне пригодилось для весьма заметной экономии в западных музеях). В 2000 году состоялась первая персональная выставка «Виды на жительство» в галерее «На Академической»‚ сильно меня разочаровавшая. Со следующего года я стала участвовать в проектах Немецко-русского дома в Калининграде «По следам Синего всадника», объединяющего современных экспрессионистов Калининграда, Москвы и Франции. В 2002 году выставляла там живописный Цикл «Мосты». Мосты — вообще важная тема в моей работе. Мост - явление пограничное, переход с одного берега на другой, из одного состояния в другое, из сна в явь, из солнца в тень, из любви в равнодушие. Сама живопись для меня — тоже пограничное состояние, не совсем бодроствование и не совсем сон, что-то среднее, тоже переход из одной реальности в другую. Так что мои мосты — метафора живописи... Меня один раз кто - то спросил: а зачем ты этим, живописью в смысле, занимаешься? И я не знала, что сказать. Действительно, зачем? А просто так, нравится потому что. Женская судьба, муж, дети и проблемы в нашей странной политической ситуации, думаю, были у меня, как и у очень многих. А упорно занимаюсь искусством я не благодаря обстоятельствам, чьей—то поддержке, а вопреки им. Видимо, меня так задумала природа, что иначе я жить просто дне смогу.