12. Пантелеев Александр Васильевич

Безошибочно попал в стиль времени Александр Васильевич Пантелеев (1932-1990) – мастер поэтического толкования далеко не поэтичной промышленной среду. Свое понимание творчества Пантелеев выразил в следующих строках: «Существует определенная дистанция между замыслом и реализацией его в произведении. Но это не пустота, а рабочее насыщенное время, заполненное трудом, мечтами и надеждами. Многие годы уходят порой на сокращение этой дистанции, и в этом преодолении горькая и сладостная работа, напряжение ума и сердца, всего, что можно назвать механизмом творческого процесса, пленительное продвижение вперед и постоянная память прошедшего».
Небольшого роста, почти миниатюрный, Пантелеев казался несоразмерным своим большим полотнам. Но внутренне он освоился с огромным масштабом мира и вовсе не трепетал перед ним, а находил ему в искусстве адекватные по смыслу образы. Толково рассказывая о своих картинах и размышляя о возникших у него образах, Пантелеев умел найти поэтическую форму своим работам и делал это лучше, чем искусствовед или коллега-художник. Ранние его значительные работы – «Горлицы», «Индустриальный пейзаж» (обе – 1969), «Пейзаж с радиостанцией» (1973) – ставят акценты на горном пейзаже, его конструктивных особенностях, уже в этом случае как бы примериваясь к промышленным сооружениям, красота конструкций которых выявлена в первую очередь. Художник озвучивает грозные и острые скалы теплом художественного преобразования, подчеркивая красоту объемов и переливчатого цвета, облагораживающего пыльную черноту угольных разрезов, клубы промышленного дыма и угрожающую неприступность голых каменных гряд. Никто лучше самого Пантелеева не сказал о его восприятии природы: «Горы, недра, геологическая красота ландшафта – древнейшие лики земли. Ты видишь твердь, поднявшуюся к синеве неба, рассеченные граниты, снежные треугольники вершин, чистые и гордые… Природа выпестовала человека. Это наша колыбель. Она научила красоте, разуму, гармонии; и мы, люди ХХ века, обязаны постоянно возвращать ей свою благодарность и признательность. В картинах-пейзажах я стараюсь выразить глубокую благодарность нашей земле за способность вызывать в душе высокие чувства».
Тонко чувствуя красоту природы, веря в ее облагораживающую «этическую силу», Пантелеев только тогда приступал к работе, когда в его душе созревал «свой поэтический космос». В произведениях художника возникает особый визуальный мир, четкий, конструктивно прочерченный, несколько отдаленный от реальности, но выразительный и монументальный; реальные черты изображаемого мотива в картинах словно бы усилены, наполнены значительностью, расцвечены чистыми, холодными красками, как бы устанавливающими намеренную дистанцию между вымыслом и явью. Поэтому возникший «художественный космос» имеет, кажется, более интеллектуальный, нежели эмоциональный оттенок.
Многие художники считали, что особенно красива безлюдная природа. Пантелеев же не мыслит ее вне преобразующего участия человека. Поэтизировать промышленность, которая подавляет человека, ставит его в зависимое положение, - дело почти безнадежное. Однако Пантелеев находит в индустрии нечто привлекательное, поскольку представление о ней проходит через его эстетическое сознание. Художник исходит из презумпции разумного баланса сил природы и человеческих усилий. Созидательные силы действуют в природе и в промышленности, но последняя вызывает разрушительные последствия для природы, и тогда возникают проблемы экологии, сохранения всего живого на Земле. В конечном итоге в философии промышленного прогресса Пантелеева наступил кризис, и он вернулся к природе в ее стародавнем варианте, но об этом – позже.
Как же воспринимает художник промышленный прогресс, неизбежно вторгающийся в жизнь человека? Он начинает мыслить производственными формами, ритмами индустрии, ее энергией: «Вижу силуэты промышленных громад, невиданные сооружения, властно вросшие в землю… Тебя окружают стекло-бетонно-алюминиевые пространства современного сооружения – синтеза удивительных знаний и труда. Ты загипнотизирован его загадочностью, оно манит своей  необъяснимостью… Обходишь шар газгольдера, скользишь по эстакадам… взлетаешь на высоту стрелы крана. Плоскости вокруг тебя описывают сложные кривые, они окрашены новыми химическими красителями, ядовитыми и заманчивыми, и ты погружаешься в нездешний, как бы космический мир». Речь идет о таких монументальных полотнах, как «Красные телефоны», «Химзавод» (оба – 1974), «705-й километр» (1975) и др. Пантелеев выбирает только эстетическую сторону избранного мотива, культивирует эстетику промышленности. Все негативное остается пока за пределами его внимания. Кажется, что механизмы – это самостоятельные существа. Человеческое присутствие только ощущается, но человек почти не изображается, чтобы не были заметны его ничтожность и подавленность техникой. Это и дает художнику возможность эстетизировать промышленную среду. Здесь он выступает как романтик, воодушевленный красотой белых дымов, стройных труб, льющегося электрического света, яркими красками механизмов. Однако постепенно романтический пафос созидания, красоты возведенных человеком сооружений меняется на обратную интерпретацию. Художник видит бездушность техники («Распятие машин», 1978; черные, механические «Рыбы» и др.) и тогда обращается к интимной жизни человека, в которую старается проникнуть посредством окружающих его вещей. Появляются «Праздничные свечи», «Зеркала», «К поэту (Посвящение Пушкину)» (все – 1977), «Пушкинский натюрморт» (1979), «Белая ночь» (1980) и др. Для этих произведений примечательны ясность и светлый колорит. Изображение выверено, оно словно расчетливо проведено по лекалам, с четкими углами и минимумом овалов. Кажется, что художник согласует свою живопись со словами П. Когана: «Я с детства не любил овал! Я с детства угол рисовал». Ясность исполнения, закамуфлированная сложностью изобразительного мотива, скрывает за собой не только четкость мысли, но также интеллектуальную полноту образа, насыщенного  намеками, метафорами, аллегориями, аналогиями, напоминаниями.
Пройдя через поэтизацию промышленной среды, которая была увидена в свете ее разрушительных последствий, Пантелеев возвращается к природе, к деревне и не отказывается от своей четко расчерченной и организованной стилистики с острыми углами предметов и конструктивной стройностью композиции, но выходит к новому образу – к сельской местности северных областей: «Стол в деревне Красная», «Дом на запани» (обе – 1980), «Северные бани» (1981), «В ожидании зимы», «Мороз и солнце», «Воскресенье» (все – 1982). Как правило, холодная цветовая гамма синих цветов разных оттенков организуется четким, прямоугольным оконным проемом, через который просматривается пейзаж с ровными параллелями реки и заречных горизонтов, что и придает образу ясность эмоционального прочтения.
Изящный колорит сообщает речным или сельским видам словно бы модернизированный облик старинных северных пейзажей с рублеными домами, шатровыми колокольнями и синими лесными далями.
Присуща ли Пантелеева какая-либо философия? Конечно, да. Об этом говорит его способность изъясняться метафорами и уподоблениями, представляющими плод размышлений в обобщенной форме, проникающими в суть предмета изображения. Художник старался понять смысл промышленного  прогресса для человеческой жизни. Он увидел его противоречивым и склонился в конце концов к его неприятию. Как и для многих живописцев 1970-х годов, для Пантелеева была важна живописная форма. Вне ее обновления и нахождения своей манеры он не видел движения вперед. «Суровый стиль» воспринимался им не столько как стиль, сколько как обновление искусства, в котором ведущую роль играет размышление, облекаемое в индивидуально воспринятую манеру. Сам он сформулировал эту программу довольно четко: «Шестидесятые годы в нашем искусстве были окрыленными, шли поиски, происходили открытия. Большой отряд художников, живущих на значительных расстояниях друг от друга, вел борьбу за искусство глубокой жизненной правды, серьезной социальной темы, за творчество, искренне раскрывающее основные черты времени и человека…».
В пристрастии к новой технике, к ее красоте и включенности в природу, которыми определяется облик новой жизни, есть некоторая аналогия между Пантелеевым и Нисским. Но первый не является продолжателем второго. У них разная стилистика, а главное – иные образы. Пантелеев рисует образ техногенной эпохи, то есть другого времени и другой его интерпретации. У Нисского больше романтики речных просторов, железнодорожных путей, воздушных пространств. У Пантелеева – поэтизация технократической эры, в которой видится монументальная красота и чувствуется некая угроза, затрудняющая человеческое дыхание. Два художника равновелики по своему значению, но искусство каждого из них воплощает эпоху по-своему.