Вот так, я считаю, мне повезло с преподавателями во Вхутемасе-Вхутеине. В мастерскую Александра Васильевича Шевченко я попала из мастерской Ильи Ивановича Машкова, куда поступила, не учившись раннее нигде. Там главенствовал сильный декоративный цвет, присущий этому талантливому мастеру, и оттуда я получила большой цветовой заряд на весь последующий путь. В конце второго года пребывания в мастерской Ильи Машкова, года очень напряженного, до предела насыщенного разнообразной работой в то трудное голодное московское время (1918—1919 гг.), мы группа, может быть, наиболее активных учеников, перешли в мастерскую Александра Васильевича Шевченко. В числе перешедших были: Андрей Гончаров —в дальнейшем Фаворского, Петр Вильямс— в будущем главный художник Большого театра, Ольга Соколова - работающая как художник-живописец, Валентина и Зинаида Брумберг, затем режиссеры мультфильмов, Екатерина Зернова — монументалист, Варвара Арманд и Надежда Полуэктова, впоследствии художники по текстилю. У Александра Васильевича нас встретило много других проблем, связанных с весьма серьезными элементами художественного произведения: вопросы композиции, построения, конструктивного разрешения плоскости холста, чему очень большое значение придавал Александр Васильевич. В вопросах цвета наше внимание обращалось на соотношение цветов, касание их друг с другом: так, два рядом лежащие цвета не могут быть какими угодно, они обязательно должны гармонично соотноситься друг с другом и, конечно, со всеми остальными компонентами художественного произведения. Если вы кладете цвет где-то в одном месте, посмотрите и вправо и влево, и вверх и вниз, изолированно цвет не может быть положен, он должен связаться со всем остальным... Мне кажется, что эту главную истину в вопросах цвета я как-то быстро поняла. Однажды, придя в мастерскую, я застала около моей работы — обнаженного натурщика —толпу учеников, и Александр Васильевич, указывая как раз на моей работе вот эти правильно взятые соотношения цветов, сказал — вот как надо писать!.. В мастерской Шевченко я провела четыре года, у него и окончила, получив диплом с присуждением звания художника в числе одиннадцати из ста десяти, окончивших в 1926 году. В противоположность живому, экспансивному Илье Ивановичу Машкову, Александр Васильевич Шевченко был спокойный, уравновешенный, немногословный. Это был красивый, с оливкового цвета кожей человек, с блестящими, коричневыми, довольно близко посаженными глазами, не очень высокого роста‚ с неизменной трубкой в углу у рта, с темной приглаженной шевелюрой, всегда подтянутый, хорошо одетый во что-то нестандартное, коричнево-зеленоватое, что очень шло к нему. Когда он подходил к вами как-то боком, наверное, чтобы не мешать, окидывал взглядом вашу работу, и, не выпуская трубку из угла рта, произносил только весьма одобрительным тоном «ничего, ничего», — будьте уверены, что вы удостоились высшей похвалы. Самое Замечательное в системе преподавания Александра Васильевича было то, что он не навязывал своим ученикам себя, в то время как у наших соседей, например, Фалька, Кончаловского выходили маленькие «фальковята» или маленькие «кончаловята», и впоследствии приходилось им еще находить самих себя. Шевченко занимался с каждым в его манере, то есть находил в его работе присущие ему особенности и в разрезе этих качеств вел с ним разговор. Если кто-либо прислушивался к этому разговору, то, конечно, получал большую пользу, хотя с ним потом бывало отдельное собеседование, необходимое только ему, - стандарта не было. Понятие «писать» было очень ясно и определенно, оно совершенно четко отличалось от понятия «рисовать». В живописи именно надо писать, рисунок же, композиция, построение – все это, конечно, должно присутствовать через цвет, посредством цвета, путем цвета, это как бы скелет, каркас… Сказать про живописное произведение «нарисовано» - значит высказаться отрицательно. Чрезвычайно интересными были задания по так называемой композиции. Нам не давалось какой-либо литературной темы, нам давалось, например, такое задание: два дома и три дерева» или – «на бульваре». И вот, проходя пешком из Вхутемаса с Рождественки (ныне улица Жданова) до дома по Ермолаевскому переулку (ныне ул. Жолтовского), где я жила, по тверскому бульвару, переулочками, за бывшим Камерным театром, где и сейчас сохранились многие живописные дома с палисадниками, я смотрела, искала, примерялась к этим «двум-трем домам и деревьям» и вдруг где-то, как-то возникало то, что нужно… На бульварах в то время было много красноармейцев в буденовках, парочки гуляли, фотографировались у так называемых уличных, многочисленных фотографов, И вот смотришь, ищешь, как, какое пятно, какие линии, как лучше строится та или иная сценка с этим красноармейце слезны, я так привыкла, проходя по улицам Москвы, именно все так смотреть выбирать и мыслить, что в дальнейшем этот момент, момент композиции не являлся для меня затруднительным. Я даже ловила себя на мысли, что когда я хожу и смотрю, в то же время тут же компоную, воспринимаю то, что вижу, через пятно или композиционное построение. Когда меня один молодой художник спросил, как я делаю композицию той или иной вещи, я отвечала: ну, это как-то само собой получается… Конечно же, «само собой» ничего не может получиться. Это результат во такой постоянной тренировки глаза ,руки и какого-то внутреннего движения соотносительно с плоскостью холста, привитых нам в мастерской А. В. Шевченко. В композиционном построении не должно быть ничего случайного, лишнего: тем или иным линиям и пятнам должны отвечать какие-то другие линии и пятна, выражающие в целом ваш образ, ваши эмоции, то есть содержание произведения. Наша мастерская Шевченко оказалась причисленной к «специальному» отделению, как мы случайно узнали, уже работая там. В это время во Вхутемасе все время происходили какие-то перестройки и преобразования, и Александр Васильевич шутя говорил: « вы ведь уже сами мастера, чем же я буду вас учить!». Таким образом, перейдя к Шевченко мы миновали второе, так называемое основное отделение, где были «дисциплины» (кубизм, конструктивизм, супрематизм и др.). нам это показалось лишением, как будто мы пропустили что-то интересное, значительное, и мы, почти все перешедшие от Машкова, разбежались, числясь у Шевченко, по этим заманчивым «измам»…. Я пошла к Удальцовой и Древину, что, конечно, отношу тоже к удачам, где пробыла около двух месяцев, добросовестно раскладывая натюрморт с рюмкой по законам кубизма – « дисциплины» данной мастерской. Однажды, придя с мастерскую, увидела мою работу, висящую на стене, и перед ней всех учащихся, которым Древин говорил ( я схватила такую фразу): «вот, шевченки, они хотя и занимаются кубизмом, но они в то же время пишут»… Это как раз то, что у нас считалось самым важным, как я уже говорила. Вскоре после этого я вернулась к Александру Васильевичу, где можно было спокойно где-нибудь в уголке, без всякого нажима и давления думать, искать, работать, совершенствоваться. Я считаю, что годы, проведенные в мастерской Александра Васильевича Шевченко, оказались для меня самыми плодотворными в стенах Вхутемаса, за что я ему чрезвычайно благодарна. Один из учеников А. В. Шевченко, Василий Васильевич Почиталов, в своей педагогической работе, как свидетельствуют его ученики, проводил ту же систему обучения, что и Александр Васильевич, - индивидуальной работы с каждым, и его ученики всегда отмечают это с удовлетворением. Хочется добавить еще, что Александр Васильевич Шевченко отдавал много сил и времени не только своей мастерской. Одно время он был деканом живописного отделения Вхутемаса, где все было так разноречиво и беспокойно и где он все с тем же рвением, так же твердо и честно старался многое сделать упорядочить… Конечно, все это ему не проходило даром – страдало здоровье. Встретившись однажды с Александром Васильевичем уже после окончания, я увидела, как он устал… Он сказал мне: «Вхутемасик доконал». Впоследствии я встречала многих своих товарищей по мастерской Шевченко, все они очень признательны своему учителю.

Из  сборника материалов А. В. Шевченко