В 1925 году я был принят на 2-й курс Вхутемаса и стал учеником Александра Александровича. Почему я пошел к Осмеркину? В институте преподавал в те годы цвет московских живописцев – выбор был велик. Однако, мнение моего отца в этом вопросе было для меня очень важно. Даже решающе. А он считал, что следует пойти к Осмеркину, так как «у него – есть метод обучения». Наличие «метода» Петр Петрович считал обязательным, как в самом занятии живописью, так и в процессе обучения.    

 За плечами Александра Александровича был уже семилетний опыт преподавания. Он был еще очень молод – ему было чуть больше тридцати лет. Многие его питомцы были старше своего руководителя, да, может быть, и жизненно зрелее, но авторитет Осмеркина-художника был высок – я не помню, чтоб в его тогдашней жизни был конфликт с кем-либо из студентов. А публика ведь была, что называется, самая разношерстная – крестьяне из деревни, демобилизованные, прошедшие кто империалистическую, кто гражданскую войны, рабочие по путевкам – из самых разных уголков страны. Были и москвичи – те помоложе.    

 У Александра Александровича была удивительная способность входить в контакт с учениками – не подлаживаясь и не заигрывая. Легкой походкой подойдет, встанет рядом со студентом, никак не давая понять, что тот только еще ученик, а наоборот – разговаривая доверительно, на равных, как художник с художником.     

Он был очень открытый человек. Его увлеченность искусством действовала на студентов – ему верили. Вхутемас в те годы жил бурной жизнью – и студенческой и преподавательской. Множество программ обучения, авторами которых были преподаватели и профессора института, обрушивалось порой неожиданно на наши студенческие будни. Возникали споры и у нас. К этой увлеченности умозрительными теориями обучения Осмеркин относился с отчужденным безразличием. Расчленение обучения по всякого рода схемам, в которых терялась связь с живописью как живописью, было ему просто чуждо. Он сам был поглощен живописью. Проблемы, связанные с искусством живописи, только его и волновали. Поставленным в нашей мастерской натюрмортом или натурой он увлекался, как истинный художник – восторгался красотой форм, их «встречами» в пространстве, удивляясь и восторгаясь цветом и неповторимостью отношений, какие давала каждый раз натура.   

 Натура! Это был его девиз. Не отвлеченная умозрительная схема, а натура. Верность натуре, понимаемая им по-сезановски, как единственная правда, которую создать только живописью, и была, по-моему, его педагогическим кредо. Конечно, это было его художественное кредо всю жизнь.     Александр Александрович с любовью и нежностью относился к моему отцу. Глубоко уважая друг друга, они всегда были на Вы. Осмеркин часто бывал в нашем доме. В те – 20-е годы было заведено: день принадлежал живописи, вечера – друзьям и развлечениям.    

Помню, как втроем мы отправились к «Пронину», был такой ресторан на Молчановке, где собиралась вечерами московская артистическая и художественная публика. Шумно, оживленно. Осмеркин и Есенин как дома. Масса знакомых – артисты, писатели, художники. Расходились за полночь.    

А следующий день начинался снова живописью. Это профессиональная приверженность работе, я думаю, и объединяла моего отца и Александра Александровича. Александр Александрович искренне и живо относился к «живописным» идеям, захлестывавшим отца в те годы. Считал их главными. Но решал их по-своему, по-осмеркински претворял их на холстах.     

У Александра Александровича тяга к картине была всегда. В этом он был последовательный сезаннист. Для него не существовал просто этюд, как некая фиксация того, что перед глазами. Он, беря холст, стремился сделать «вещь» - картину. И когда затевал картины сюжетные, то строить начинал от «сюжетной печки», от сюжетно-литературного начала, потом уже «обращивая» его живописью. В этом он был даже в большой мере рационалист.    

 В 20-е годы отец регулярно, примерно раз в два года, устраивал выставки своих картин, одновременно участвуя и во многих других выставках. Он работал очень много. Однако показывал он свои вещи в мастерской, до выставки, охотнее всего Осмеркину. Он всегда в нем видел человека, понимавшего его и целиком принимавшего его искусство. Не то, чтоб отец избегал споров с друзьями по поводу своих вещей, нет. Однако столкновение с идеями, противоположными тем, которыми он жил в ту пору, казалось ему подчас отвлекающим. Ненужным.    

 Конечно, фальковские устремления к многослойному вхождению в музыку живописи были просто противоположны жажде Петра Петровича выразить холст одним живописным дыханием. Александр Александрович же эту задачу воспринял живо и увлеченно, как, впрочем, и многие другие. Это делалось для него и отца предметом не только разговоров, но днями и месяцами напряженнейшей работы в реализации новых задач.  

  Неверно было бы представлять ушедших прекрасных людей и художников существами неземными. Наоборот, мне кажется, что и отец, и его друзья потому и были большими художниками, что были людьми, одержимыми своим делом, но и жизнь воспринимали ежечасно – всегда с любопытством детей и азартом юности.    

 Помню, как в день Пасхи пошли гулять к Москва-реке. Дошли до храма Христа-Спасителя, сиявшего в лучах холодного апрельского солнца. Отец сказал: «Друзья, пошли, посмотрим Сурикова». Долго любовались «соборами» молодого Сурикова на хорах церкви. Уже поговаривали о сносе храма, и потому это свидание с картинами-росписями приобретало даже какую-то торжественность. Собрались уходить. Лентулов, озорно оглядываясь, сказал: «А не позвонить ли в колокола?». Полезли наверх, и через короткое время над Москвой поплыл нестройный, веселый перезвон с трех колоколен церкви. Я был с отцом. Лентулов мастерски управлялся с малыми колоколами на своей колокольне. Осмеркин нам был виден на своей колокольне – с неистовством он раскачивал язык громадного колокола, едва уклоняясь от его обратного хода. Гулкие, мощные удары колокола будто отбрасывали Александра Александровича к перилам колокольни. «Господи, - сказал отец, - только под язык не попасть ему».     

Отзвонив, довольные, как дети, пошли славить домой.