Осенью двадцать второго года я приехал в Москву и по путевке Губпрофсовета строительных рабочих поступил во Вхутемас. Все, выдержавших вступительный экзамен по конкурсу, направили на испытательно-подготовительное отделение Вхутемаса и распределили по мастерским живописи – их было несколько. Я вместе с Г. Нисским и А. Ржезниковым попал к Е. О. Машкевичу и И. Ф. Завьялову. Несмотря на холод в плохо отапливаемых мастерских на Мясницкой , где крысы поедали по ночам все съедобное на наших натюрмортах, в пальто и шапках мы с энтузиазмом проработали весь учебный год, и весной на выставке наших живописных этюдов и рисунков специальная комиссия решала нашу судьбу – по результатам  работ направляла каждого на различные факультеты, невзирая на желание большинства поступающих обучаться только живописи. Мне повезло, меня направили, как я и мечтал, на живописный факультет. Из разговоров с ребятами я уже слышал таинственные для меня имена художников, ведущих живопись на Рождественке, 11: Машков, Фальк, Архипов, Кардовский на старших курсах, Герман Федоров и Осмеркин – на первых. И почему-то большинство из них говорило: «Осмеркин… у Осмеркина… с Осмеркиным…», - и я решил пойти учиться к нему. В мастерской Осмеркина второкурсники как уже бывалые «порычали» на меня, за чем я пришел, что меня никак не смутило: я сказал, что пришел учиться живописи к Александру Александровичу, и наше «знакомство» состоялось. Вскоре в мастерскую пришел А. А. Осмеркин. Изящный, деликатный, с особой манерой держать голову, разговаривать, всегда опрятный, со свободно завязанным галстуком и густой шевелюрой, зачесанной в «художественном беспорядке», с перстнем на указательном пальце правой руки. В обращении со своими товарищами он чувствовал себя независимо и с какой-то юношеской манерой оттенял эту независимость, что придавало еще больше привлекательности его натуре. Словом, он не походил ни на кого из других педагогов. Он очень радушно, как с хорошими давними знакомыми, встретился с нами – новичками и тут же стал рассказывать с восторгом о талантливой игре артистки, игравшей главную роль в «Театре Клары Газуль», Осмеркин пообещал достать нам билеты на этот спектакль, что вскоре и сделал. В разговоре о живописи он чаще всего говорил о французах: о Шардене и Курбе, о Коро, Сезанне, Ренуаре и Дерене. Александр Александрович ставил нам с большим вкусом натюрморты и натуру, которую мы писали с самозабвенной увлеченностью. Учил нас Александр Александрович видеть не отдельные предметы и их собственный цвет и форму, а видеть и изображать цветовые отношения и взаимосвязь предметов друг с другом. Особенно он обращал внимание на гармоничное соотношение тонов – теплых и холодных, образующих форму, пространство и общую среду композиции, и часто для наглядного уяснения пластичности живописной среды водил нас в галерею Щукина или Морозова, где у картин Сезанна, Ренуара и других мастеров снова объяснял то, что говорил нам в мастерской. Александр Александрович редко поправлял работы своих учеников, но иногда показывал, составлял на палитре какой-либо тон, говоря: «Вы берете его таким, а в натуре он холоднее, по-моему, он вот такой!». Один раз, когда мы закончили писать очень красиво поставленный натюрморт – на деревянной стенке шкафа висели битые рябчики, куропатки, глухарь и связка ключей – Александр Александрович посмотрел мой этюд и одобрил его, сказав: «Написан красиво, но, вы знаете, вот крыло глухаря как-то скованно по форме, в нем нет выхода на стену… Можно, я немного помажу?», - и, взяв большую кисть, подобрал нужный цвет и положил несколько штрихов, продлив ими перья крыла. «Вот видите, теперь есть ход…», - сказал довольный Александр Александрович. Этюд с наглядным примером хранится у меня по сей день – так же, как и смысл урока, я сохраняю его постоянно. С живыми, восприимчивыми и увлеченными живописью ребятами у Александра Александровича установились теплые, дружеские взаимоотношения, с ними он говорил о своей работе, о том, что «удалось», что «не выходит». Делился впечатлениями о художественных выставках, о художниках. Больше всего он рассказывал о П. П. Кончаловском и группе художников «Бубнового валета», с которыми он участвовал на выставке, организованной в стенах Вхутемаса на Рождественке, 11б. Многие произведения, показанные на этой выставке, теперь стали классикой. Александр Александрович умел зажигать наше воображение, так увлекать живописью, что мы с нетерпением ждали наступления утра и приходили в школу до ее открытия. Писали и рисовали целый день, а вечером небольшой группой ходили рисовать в мастерскую Александра Александровича, к нему домой на Мясницкую, 21. Там часто бывали художники Лев Бруни, Анатоль Петрицкий, и рисовали все вместе. Александр Александрович Осмеркин был настоящим художником в своем искусстве, в отношении к жизни, к людям, в поведении и поступках. Несмотря на довольно трудное материальное положение (как я теперь понимаю), у Александра Александровича меркантильные вопросы не были на первом плане, он никогда не говорил о них. Но всегда с оптимизмом говорил о настоящем искусстве живописи, с бескорыстной любовью и верой в него, вселяя эту веру и в нас – его учеников.

Автор статьи: Г. О. Рублев