Мои воспоминания Об Александре Александровиче Осмеркине начинаются с 1918 года. Познакомились мы у моих родственников, доктора Давыдова и его жены. В этом доме находили пристанище многие художники, поэты, актеры и вообще всякие бездомные люди. У доктора Александра Петровича против его квартиры, на той же площадке помещалась лечебница. Она существовала до восемнадцатого года, а потом пустовала, и там всегда жили его друзья, или лучше сказать – друзья его жены Лидии Владимировны, которую все называли Лидочкой, или «Мамой-Лидой». Я тогда работала в учреждении, помещавшемся «в доме Фамусова». Там я заведовала подотделом топлива. Однажды, после своих праведных трудов, я зашла к Лидии Владимировне и встретила там двух друзей – Константина Аристарховича Большакова И Александра Александровича Осмеркина. Александр Александрович был одет в американский серый костюм с галстуком бабочкой. Жил он тогда в Калашном переулке, в квартире, куда тоже являлось множество людей, что не мешало Александру Александровичу заниматься своим делом и до утра читать стихи с поэтами и поэтессами. Спал он на жестком деревянном диване, без подушки, укрывшись своим пальто, и ему было очень, как он говорил, удобно – зато был мольберт и краски – он работал в любой обстановке. «Мама Лида» предложила ему переехать в «лечебницу», и он согласился.  Мы жили с матерью в Козицком переулке. С Александром Александровичем мы встречались каждый день – ходили на диспуты, в Петровский театр, где он ставил «Леду» Анатолия Каменского и где выступал Вертинский. С Вертинским они дружили, тот называл его братом. В начале февраля мы решили пожениться. Мама ни за что не соглашалась и не хотела об этом говорить. Я предложила Александру Александровичу просто убежать из дома, но Александр Александрович против этого возражал. Он хотел, чтобы все было торжественно и обязательно венчаться в церкви – не потому, что был очень религиозен, а потому, что это был для него серьезный шаг после богемной рассеянной жизни. Наконец, после долгих уговоров, мама согласилась на наш брак. Александр Александрович потребовал, чтобы свадьба была устроена на его средства (тогда ему заплатили за картину). Решено было пригласить весь «Бубновый валет» во главе с В. В. Рождественским, который очень любил все делать, как он выражался, «нашей группой». Венчание было назначено на воскресенье, а в субботу мы должны были записаться у нотариуса, без этого нас не венчали. И вот началась гонка – где брать свидетелей? Заранее мы, конечно, ни о чем не думали. Идя по улице к нотариусу, мы встретили художника Розенфельда и потащили его за собой, вторым был Костя Большаков. Попали мы к самому концу дня , но все же нас записали, нотариус поздравил нас и для большей торжественности хотел зажечь электрическую лампочку, но она не действовала.  Александр Александрович был очень добр и мог отдать все что угодно, как однажды осенью отдал свое последнее пальто на бульваре какой-то промокшей уличной девице, но зато с красками было все не так. Они у него всегда были в порядке, и дорожил он ими больше жизни… … В восемнадцатом году Кончаловский пригласил Александра Александровича к себе ассистентом в Свободные государственные художественные мастерские. В мастерских было холодно. Кто где мог, доставали дрова. Машков заставлял своих учеников делать гимнастику с гантелями и добывать дрова. Он говорил, что всеми трудностями надо отучать учеников от живописи, и если все равно человек не уйдет, то из него выйдет художник. Натурщицы разбежались, и только одна Осипович мужественно позировала обнаженной. Она была очень предана художникам и своей работе. В 1920 году Кончаловского и Осмеркина мобилизовали в военную школу маскировки в Кунцеве. В этой школе они должны были преподавать камуфляж. Александр Александрович хлопотал у Луначарского, чтобы его отпустили, и наконец получил вызов. Во время этой службы нам давали красноармейский паек, что спасло нас от голода. Но Александр Александрович не мог не писать, и часто вместо лекций мы отправлялись на этюды, причем я стояла на страже и сигналила о приближении коменданта, и мы ныряли в овраг. По ночам Александр Александрович и Петр Петрович делали налеты на огород с капустой. Это  их страшно забавляло. Вспоминаю слова Ольги Васильевны Кончаловской о том, что художники на всю жизнь остаются детьми. Очень оживленно проходили вернисажи. Летом все много писали и осенью ходили друг к другу смотреть. Кто что наработал. Кончаловский обычно побивал всех. Он писал очень быстро, так что острили, что пока жарят рыбу, Петр Петрович успевает ее написать. У нас по-прежнему ничего не было: сковородка, кастрюля, а чай пили из глиняных фужеров. При любых обстоятельствах Александр Александрович с утра писал, а вечером собирались друзья, рисовали и спорили об искусстве. Государство стало покупать картины для провинциальных музеев. Платили очень неаккуратно… … В смысле материальном жизнь еще не наладилась. Художники тяжело переходили в НЭП. Заказов почти не было. Во Вхутемасе платили мизерную зарплату и не всегда аккуратно. И мы, и студенты голодали. Несмотря на это Александр Александрович писал все свое незанятое время, а его было не так много. Мастерские отнимали много сил. У нас появился в доме «меценат» - художник Новожилов. Он учился у Александра Александровича и часто помогал нам материально. Он был раньше ювелиром у Фаберже (известный магазин в Москве). Новожилов обожал живопись.  В это время Александр Александрович предложил Фальку писать совместно мой портрет в розовом. Целый месяц я каждый день позировала по три часа… …Содружество «Бубнового валета» продолжалось. Собирались то у Кончаловских, то у Лентуловых. Было всегда очень весело и интересно… Как-то все менялось. Жизнь материально у многих налаживалась, но художники менялись тоже…

Автор статьи: Е. Т. Баркова