Написать о Федоре Богородском и легко и трудно. Легко, потому, что, на первый взгляд, он состоит из очень ярких, откровенно ярких красок, и вся мажорность этой гаммы кажется очень понятной. Но, приглядевшись и узнав его получше, увидишь много оттенков, гораздо более сдержанных и тонких. Есть такой рассказ, или анекдот о том, что Кукрыниксы попросили Федора Богородского попозировать им для иллюстраций к «Двенадцати стульям» в роли Остапа Бендера. И сделали с Богородского эти рисунки, а когда вышла книга, подарили ему ее с надписью, вроде: «Дорогой Федя! В следующий раз мы сделаем с тебя графа Монте-Кристо». Н, насчет графа Монте-Кристо, может быть, и слишком красиво сказано. Но, говоря серьезно, в Богородском были не только эти внешние приметы веселого и остроумного лихачества, но и часто глубоко, скрытые, печальные, серьезные и даже трагические черты Сама его биография, необыкновенная и сложная, не могла не иметь всей гаммы человеческих чувств, состояний. Богородский был летчиком и циркачом, комиссаром и художником, председателем московского Союза художников и гимнастом, профессором ВГИКа, заведующим кафедрой живописи и фокусником и т.д., и т.п. Я думаю, редкий человек имел такую биографию и такой «набор» профессий. Он был на редкость талантливый человек, вот так: просто талантливый человек во всех жизненных проявлениях! Я узнал его уже тогда, когда он был художником. Художника ценят всегда по его лучшим вещам, если у художника есть хорошие вещи, он хороший художник. Плохой художник хороших вещей не имеет. Богородский сделал несколько интересных серий, связанных как бы одними темами, – это серия о «Беспризорниках» и серия о моряках. Самое лучшее, что он сделал, и сделал, действительно сильно, – это серия о «Беспризорниках»; это была новая, открытая им тема, а открытие в искусстве уже само по себе представляет ценность. И эти картины, острые и жутковатые, показывающие, тяжелые и печальные явления жизни, были сильно сделаны. Нарисованы они с большим чувством натуры, а натура-то была настоящая, взятая прямо из жизни, сложной и трудной, жизни подворотен и ночного асфальта. И написаны эти вещи крепко и сурово. Как рассказывал Богородский, он находил где-нибудь в асфальтовых котлах, среди развалин домов этих, потерявшихся в жизни ребят, ребят, обозленных, недоверчивых, диковатых. Его характер, активно, общительный, вероятно, вызывал, в конце концов, доверие этих настороженных маленьких людей, и это дало возможность художнику сделать настоящие, очень верные во времени вещи. Мне кажется, было бы неправильно, показывая Богородского на какой-нибудь ретроспективной выставке, не собрать эту необыкновенную в нашем искусстве серию в одну экспозиционную группу, – так был бы очень сильно раскрыт и художник и то далекое, нелегкое время. Богородский был еще отличным педагогом и отличным организатором художественного факультета ВГИКа... У него было редкое качество: делать все внешне легко, так он работал и в институте. Его работа была начисто лишена даже тени бюрократизма, всяких лишних бумажечек, лишних заседаний. Я имею в виду его работу, как заведующего кафедрой. Причем, должен сказать, что он пользовался там абсолютным авторитетом, несмотря на то, а, может быть, и потому, что ее делал живо, свободно, с шутками и достаточно весело. Богородскому удалось организовать очень толковый факультет, я бы сказал, художественную школу с очень определенной программой, и главное, со свободным дыханием и у студентов, и у педагогов. Факультет жил искусством и жил с настоящим интересом. Все это было заслугой Богородского. К студентам своим он был очень внимателен и в художественном, и в человеческом смысле. Он знал каждого из них и по возможности реально старался им помочь в их житейских делах. Эти отношения продолжались и после окончания ими института; Богородский, где мог, всегда им помогал. Мне он тоже помог в свое время: веря в мои творческие возможности, еще в 1930-х годах, когда, по существу, я был еще только, начинающим художником и не имел условий для работы, он помог мне получить в только, что построенном тогда городке художников квартиру и мастерскую. А в 1950-х годах, я, как «художник-формалист» был «в опале»: у меня ничего не приобретали, работы мои по договорам художественными советами не принимались. Мое материальное положение стало настолько тяжелым, что дело дошло до возможности описать мое имущество... Вот тут-то особенно проявились душевные качества Богородского. Он добился не только отмены описи, но и того, что ряд моих работ был приобретен. Больше того, он проявил тогда исключительную смелость, пригласив меня – тогда «опального» художника – преподавателем во ВГИК. Это дало мне возможность спокойно писать интересующие меня темы. Вернусь еще к жизни художественного факультета. Когда, в конце длинного факультетского коридора появлялась складная, живая фигура Богородского, жизнь вокруг него закипала сама собой. Надо сказать, что он был «озорник» – смолоду и до конца своей жизни. «Озорником» он был везде, и на самых деловых заседаниях кафедры самые веселые анекдоты, от которых, порой, краснели молодые, но строгие преподавательницы разных предметов, свободно сочетались с аккуратными протоколами и деловыми серьезными обсуждениями. Все эти веселые и хорошие истории, конечно, только одна сторону жизни, так сказать, освещенная солнцем, или прожектором. Как, у всякого человека, у Богородского были и трудные моменты в жизни, когда он бывал упорным, настойчивым и нетерпимым. И, как человек горячий, он в таких случаях был для собеседника небезопасен, остер и зол. И, этот человек, со сложным характером и такой неожиданной эксцентрической биографией, дома, в семье был очень домашним и уютным, был очень привязан к семье, к жене и к сыну. Любил читать, сидя в старом, еще из его семьи, кресле. Вообще, вся обстановка квартиры Богородских была очень традиционно связана с семьей Федора Семеновича и его жены – Софьи Васильевны Разумовской. Это была обстановка интеллигентных демократических семей начала века, где не относились к вещам, как к самоцели. Богородский был настолько характерен, ярок и неповторим, что, по-моему, он может стать тем, что называется собирательным образом, понятием – «Богородский». Он умер рано, ему еще бы жить, да жить. Перед смертью он произнес такие слова: «Не страшно умереть, страшно умирать...».

Автор статьи Ю. Пименов

Материал взят из издания: Пименов Ю. Вся гамма человеческих чувств // Богородский Ф.С. Воспоминания. Статьи. Выступления. Письма. Сборник / Сост. С.В. Разумовская. Л.: Художник РСФСР, 1987. С. 450-452.