Начну издалека. Сегодня, когда слово «война» из-за событий на юно-востоке Украины задышало в лицо всем нам, в людях, родившихся в 1930-е годы (а я – из их числа), оно вызвало в памяти событие 75-летней давности – начало Второй мировой войны, а через два года – Великой Отечественной. Со временем нашему поколению (и тем, кто, чуть моложе) присвоили исторически точную категорию – «дети войны». Казалось бы, что от военного лиха могло сохраниться в памяти этого поколения. Ох, как еще могло и сколь многое! Детские воспоминания обладают особой цепкостью... Четырехлетний мальчишка четко помнит пронзительные сигналы воздушной тревоги над Москвой и темные своды бомбоубежища в подвале дома страхового общества: «Россия» на Лесной улице, где мы тогда жили. И в октябре 1941 года – третью полку плацкартного вагона в поезде, за месяц, протащившем через всю страну в теплый Самарканд столичный художественный институт имени Сурикова в обескровленном военным призывом, но все же частично, сохраненном для искусства составе. Мой отчим, Владимир Петрович Лазарев – светлая ему память! – аспирант, будущий график-плакатист, был назначен одним из начальников эшелона, мать, 21-летняя Ася, в ту пору – и на все, оставшиеся 60 лет жизни – секретарь графического факультета... Два года эвакуации, сохраненные в детском сознании, я во многих деталях восстановил в очерке, за которым через тридцать лет приехал, в спасший нас гостеприимный Самарканд. Очерк в местной газете: «Ленинский путь» назывался: «Второе свидание»... Еще, как сегодня, помню возвращение в Москву в декабре 1943 года. Сижу на санках в заснеженном дворе двухэтажного деревянного дома на Коровьем валу и напротив – руины одного из немногих домов в Москве, разрушенных немецкими бомбами. Это был дом отчима, в нем, после бомбежки погибли пять его родственников... Нашу семью из четырех человек (еще – бабушка Лиза) в 7-ми метровой комнате приютила добрая женщина. Ее сын, друг отчима, уходя на фронт, сказал ему: «Володя, если, что случится, приходи к матери». Случилось: он погиб, а Володя вернулся на пепелище... В сентябре мы, здешние пацаны (обучение было раздельное), пришли в первый класс. Напротив, школы в районе Серпуховки стоял одноэтажный корпус хлебозавода, теперь, уже, снесенный. Из его зарешеченных окон тянулся духовитый запах свежих булочек. 1 сентября работницы завода вынесли нам, первоклашкам, на торжественную линейку перед школой подносы с булочками. Потом они взяли над школой шефство и некоторое время кормили нас завтраками – в буквальном смысле. Это была существенная подкормка окрестной ребятне. Через 35 лет после нашего первого звонка мы, с моим соседом по парте композитором Леней Печниковым написали гимн нашего класса – «Однокашники» (он был опубликован в «Алом парусе» «Комсомольской правды»). И были там такие строчки: «В канун войны мы в этой жизни появились, по строчкам с фронта из газет читать учились. Нам всем немало пришлось отведать. Он был и нашим, тот далекий День Победы». Это чисто репортерская деталь – «По сводкам с фронта из газет читать учились» – из собственного опыта, она возвращает память в солнечный Самарканд. Отец сидит за самодельным мольбертом в тесной худжре, я примостился рядом на табуретке и складываю слова из свежего номера газеты. Худжра – это монашеская келья. Московских художников поселили в трех медресе, создававших ансамбль всемирно, известного Регистана, – Шердор, Тилля-Кари и Улугбек. Спустя многие годы я узнал, что мальчишкой десятки раз пробегал мимо знаменитостей нашего искусства – Сергея Герасимова, Фаворского, Лентулова, Фалька, Моора... Стоп! Тут я подошел к главной теме этих заметок (я же предупреждал, что начну издалека, но трудно было удержаться от нахлынувших воспоминаний). Моор жил в худжре Шердора. В этом же медресе находился редакторат института, где работала моя мама. Она с удовольствием отпускала сына к доброму старику, а тот передоверял меня своему единственному жильцу – ручному, говорящему ворону. Что могло быть интереснее любопытному мальчишке! Хозяину ворона в те годы не было и шестидесяти, но мне он действительно представлялся дремучим старцем с перепечканными краской руками, погруженным в какие-то непонятные рисунки, и особого интереса у меня не вызывал. Лишь через десятки лет я понял, что в давние времена дневал и ночевал в крохотной мастерской классика отечественного плаката Моора. Дмитрий Стахиевич Орлов взял псевдоним из «Разбойников» Шиллера. Видимо, Карл Моор, романтический персонаж драмы, соответствовал бунтарской натуре художника с остро-ироничным взглядом.

Автор статьи Станислав Сергеев

Материал взят из публикации: Сергеев С. Я помню... // Шершавым языком плаката // Журналист. – 2014. – №5. – С. 87. - (Исторический клуб российской прессы) (История с иллюстрацией).