Моему знакомству с Александром Александровичем Осмеркиным в 1935 году предшествовало перевыборное собрание Ленинградского Союза художников. В списке кандидатов в новое Правление была и моя фамилия.    

 Председательствующий Манизер М. Г. предложил мне рассказать свою биографию. Поднявшись на трибуну и увидев море голов художников, я очень растерялась, все забыла, что собиралась рассказать о себе, и в отчаянье сказала: «Во-первых, я дочь мельника и выросла на мельнице». В зале пошло шушуканье, я еще больше смешалась и, чтобы закончить со своим происхождением, выпалила: «Во-вторых, нас семь сестер и один брат – как в сказках». Зал мне бурно аплодировал, и на этом закончилось мое первое выступление в ЛОССХе.   

  В конце заседания ко мне подошел высокий, красивый, очень элегантно одетый мужчина и слегка грассируя сказал:

-       Я – художник Радлов. Ваше выступление было блестящим. Можно просить Вас на ужин к нам – домой?     

Николай Эрнестович в те годы был единственным среди художников в Ленинграде обладателем собственной машины. Автомобиль его был серго цвета с милым прозвищем «Маломыш». На этом вот «маломыше» Радлов и привез меня к себе домой.      

Жили Радловы на Миллионной улице, недалеко от Эрмитажа. Когда я вошла, мне показалось, что я попала в квартиру пушкинских времен.   

   Гости, собравшиеся в гостиной, куда меня, сильно оробевшую, ввел хозяин, были мне знакомы по книгам и афишам – пианисты Павел Серебряков и Лев Оборин, режиссер Лев Эрнестович Радлов, а его жена – известная переводчица Анна Радлова, Михаил Золощенко, потом царственной походкой вошла Анна Ахматова.     

В глубоком кресле ко мне боком сидел человек в черном костюме с бабочкой, его красивый профиль вырисовывался на темном фоне обоев, светло-русые кудрявые волосы падали небрежно на лоб, в левой руке он держал трубку и, жестикулируя правой, оживленно что-то рассказывал собеседнику. Увидев нас, он привстал, приветливо взглянув на меня блестящими глазами. Нас познакомили. Это был Александр Александрович Осмеркин.     

 Говорят, бывает любовь с первого взгляда, но и бывает родство душ с первого взгляда, первой встречи. Так и случилось, - в тот вечер я нашла друга, любовь и уважение к которому ношу в своем сердце и по сей день.    

 В течение всего вечера Осмеркин оставался в центре внимания собравшихся. Его артистичность и обаяние показались мне тогда прямо-таки колдовским. Переполненная чувством восторга, я сожалела, что занимаюсь не у него, а когда пили за его здоровье, вдруг сказала: «Все равно я буду учиться у Вас!»   

  В Академии я была студенткой мастерской А. И. Савинова, а сестра моя обучалась у Осмеркина. После этого вечера я зачастила в мастерскую Александра Александровича. Особенно любила ходить туда, когда он ставил новые постановки и объяснял задачи студентам. У них тогда почти постоянно позировала очень красивая натурщица – Катя – ренуаровского типа с розово-перламутровым цветом тела и черными волосами. Она очень нравилась Осмеркину, и он частенько писал ее вместе со студентами. В его объяснениях было то удивительное чувство искусства, которое вызывало у нас преклонение перед натурой, перед ее красотой, которую он умел раскрывать. Обыденность становилась божественно прекрасной.     

Увлекшись, он увлекал нас, любя свое дело, учил любовному отношению к живописи.      

В перерыве или в свободные от занятий часы Александр Александрович рассуждал об искусстве, о великих художниках, о французской школе. В этой теме он был неисчерпаем. Его знание эпохи, истории нравов, взаимоотношений между мастерами, его эрудиция в художественном наследии импрессионизма были огромны.     

Эти рассказы и размышления художника о художниках были для нас очень поучительны – в них напрочь отсутствовало стремление к наукообразным формулировкам; профессор склонен был скорее процитировать на память высказывание мастера и прокомментировать его по-своему, по-осмеркински – образно и применительно к теме разговора, часто стремясь приблизить задачу, кем-либо из больших художников, к задачам, которые ставила школьная программа. И от этого приближения опыта замечательных художников прошлого проблемы курсовой постановки делались выше – перед нами как бы раскрывались горизонты большого искусства.     

Александр Александрович и Борис Владимирович Иогансон вели мастерские живописи в нашем институте и из Москвы приезжали часто в Ленинград.      Мне посчастливилось несколько раз ехать с ними в Москву на совещания по делам ЛОССХа. Я никогда не забуду эти поездки – это были ночи без сна. Разговоры об искусстве сменялись чтением стихов – Пушкин, Блок, Есенин, Хлебников, Цветаева, Ахматова. Оба обладали блестящей памятью и читали удивительно просто, без театрального пафоса, а просто так – для себя, вслух, не думая о слушателе, наслаждаясь самой поэзией; устав – вспоминали прошлые годы, потягивали сухое вино, захваченное в путь-дорогу, и опять возникали стихи – до света, до прибытия в Москву.     

После войны мы встречались с Александром Александровичем чаще всего у Г. И. Кепинова, где он был всегда желанным гостем. В те годы художник с женой кочевали с одной квартиры на другую – у них было трудно с жильем и местом для работы. Глядя на них, я вспоминала старое предание о том, как бог, поместивший любящие души в одно яблоко, разрезал его на две равные доли и бросил в разные концы небесной сини; с тех пор мириады разделенных половин – душ ищут свои половины и, если находят, то обретают счастье. Так произошло с Осмеркиным – после долгих житейских перемен он нашел свою «половину»: Надежда Георгиевна Навроцкая стала его женой. Они понимали друг друга с полуслова. Красивая, веселая Надя стала верным другом, и в последние месяцы его жизни по-матерински ухаживала за больным Осмеркиным, носила его этюдник, зонт и холсты на мотив и сидела рядом с ним, пока он работал.     

Однако, как ни сложны бывали порой будни художника, он все время работал, переполненный творческими планами. Свершиться одним было дано, другим – нет. Так, он очень хотел написать двойной портрет – Ерануи и меня, сидящих на ковре, по началу было негде, когда же, наконец, он переехал в свою мастерскую, наступила тяжелая и трагическая полоса жизни этого замечательного мастера. Прекрасный замысел этого портрета не был реализован.     

Истинные художники порой бывают бессильны перед ничтожествами. Холодное железо может погубить живую ткань. Обрушившаяся на Осмеркина клевета в пособничестве космополитизму и обвинение в формализме лишили его возможности участия в выставках, как по мановению злого рока его изгнали из вузов, где он профессорствовал более половины своей жизни, перестали покупать его картины. Я приходила к нему на Кировскую и восхищалась его мужеством и убежденностью настоящего художника. Он продолжал писать. Пойдя на завод, написал большой групповой портрет передовиков-рабочих. Увлеченный работой, вспоминал Рембрандта и говорил, что «черпает силы в великом голландце». Эту картину тоже не приняли на выставку. Рассказывая об этом, он, грустно улыбаясь, сказал: «Синдиков моих наклонили и отклонили».   

 Вскоре художника поразил смертельный недуг. В июне 1953 года его не стало.     

Для тогдашнего руководства Союза он был изгоем-формалистом, и прощание с прахом покойного не было разрешено в помещении Союза, а происходило в помещении на ул. Горького, 48. Проститься с ним и сказать последние сердечные слова пришли лучшие художники, композиторы, писатели, режиссеры, архитекторы Москвы. Было очень много народа, часть даже стояла на улице, в последний раз я там увидела окаменевшую от горя Анну Ахматову.    

  На стенах были развешаны прекрасные картины Александра Александровича – они сияли нетленной красотой живописи.    

 Выступивший архитектор Руднев громким, ясным, взволнованным голосом сказал: «Осмеркин с нами, - в своих холстах. Ушел мастер, но осталось дело его таланта, его рук, его прекрасной души – осталась живопись Осмеркина. Она бессмертна».   

  Как прекрасно теперь, много лет спустя встречаться с произведениями Осмеркина в музеях. Мне каждый раз хочется сказать – здравствуйте, Александр Александрович!       

Автор статьи: М. А. Асламазян Из книги «Осмеркин. Размышления об искусстве. Письма. Критика. Воспоминания современников»