Светлана Пынина - Войцеховская Статьи о живописи. Художественная галерея АртПанорама.
Сегодня открыто после 16.00

Уважаемые посетители!

Информирую вас об изменении работы галереи сегодня, в понедельник 10 декабря.

Галерея начнет работу в вечернее время

с 16.00-21.00 

Для своей экспозиции Художественная галерея «АртПанорама»
купит картины русских художников 19-20 века.
Свои предложения и фото работ можно отправить на почту artpanorama@mail.ru ,
а так же отправить MMS или связаться по тел.
моб. +7(903) 509 83 86,
раб.  8 (495) 509 83 86
.
Заявку так же можно отправить заполнив форму на сайте.

Книги

>>

Женщины художники Москвы( путь в искусстве)

Светлана Пынина - Войцеховская Член Московского союза художников.

Искусство - это способ существования. Творческая личность - дитя своего времени, но она все равно живет не реальной жизнью своего общества, а вымышленным собственным миром. Этот мир сотворен художником и зависит от его художественного опыта, от его субъективного восприятия, от его стремления к совершенству. Прекрасные воспоминания приходят из детства, которое я провела в далеком си- бирском селении, куда отец, срочно, вернувшись с фронта, отправил нас с мамой, подальше от беды - немцы уже были на подступах к Москве. Мне было всего два с половиной года, когда, приехав к маминым родителям, я оказалась, что называется, «выпущенной на волю». И странный чужой мир сразу окружил меня — огромные коровы, бодающиеся телята, грозный злобный петух, шипящие и щипающие гуси. Все другое, новое: запахи, звуки, цвета — яркие, чистые, веселые. ...Огромный просторный мир! Дома при неярком свете керосиновой лампы ба- бушкина прялка жужжала тихо и мирно. А я, придвинув поближе свечу, разглядывала таинственный мир картинок в Библии. Она была огромной, с красивой рельефной застежкой, с золочеными подковами на углах. Книга осталась еще от прадеда, он был врачом, знаменитым на весь уезд, а еще раньше верно служил Отечеству на Русско-турецкой войне, откуда вернулся с бежавшей с ним красавицей-турчанкой, моей прабабкой. Вечерами дед, целыми днями занимавшийся огромным хозяйством, читал Библию. А я все приставала к нему — так хотелось узнать, что же написано в этой загадочной большой книге с такими прекрасными рисунками (как я узнала много позже, самого Гюстава Доре!). И дед научил меня буквам. Так моей первой азбукой стала Библия. В четыре с половиной года я самостоятельно разбирала подписи под картинками. Грозный Бог — созидатель, крылатые ангелы, странный корабль для Ноя — все приходили ко мне по ночам, заставляя опять и опять уходить в мир волшебных иллюстраций. Так мое первое приобщение к миру прекрасного произошло благодаря самому лучшему иллюстратору Библии всех времен.

После войны мы вернулись в Москву и нашли свою квартиру разоренной — исчезли вещи, даже альбомы с фотографиями. Единственным радостным приветствием от отца, которого я больше не увидела, были две большие картины на холсте, яркие, жизнеутверждающие — южная ночь и крымский пейзаж с кипарисами, морем и дорогой, уходящей в никуда. Отец мой был из состоятельной польской семьи, где детей учили не только иностранным языкам, но и музыке, и рисованию. В начальной школе мне было неинтересно, так как я уже не только знала азбуку, но и запоем читала книги из библиотеки. В иной мир погружали уроки рисования, они велись в специальном кабинете. Там были красивые фрукты, грибы, вазы с цветами, чучела птиц, коллекции бабочек, репродукции картин — и я готова была рисовать каждый день. Учитель, Павел Иванович — красивый и добрый человек — любил не только искусство, но и нас, детей. Он постоянно хвалил меня и пригова- ривал: «Ты должна учиться рисовать, должна!..» Эти слова магически звучали во мне, и я постоянно рисовала и дома. Но акварельные «сухарики», простенькие кисточки, оставлявшие волоски на рисунке, не давали того, что бы нравилось мне. Да и как нравиться, если я «жила» в Третьяковке. Я помню: на первом этаже в зале Врубеля свет лился из окон. И его «Демон» сиял драгоценными камнями, таинственная «Сирень» щемила сердце, и кружилась голова от ее аромата. Страстное желание рисовать привело меня в Краснопресненскую художественную школу. Учась там, я искала книги по искусству, и когда все местные библиотеки были изучены, я записалась в общий читальный зал Библиотеки имени Ленина. Выстаивая в очереди, я знала о своем вознаграждении — книги и журналы по искусству. Но зарубежных не выдавали. Зато по каталогам я понимала, что есть другой мир — он имел иную жизнь и, конечно, другое искусство. И первое проникновение в этот иной мир произошло в Музее изобразительных искусств, на выставке мексиканского искусства. Это стало для меня потрясением. Я приставала к переводчикам, потом искала книги на русском и английском языках, изучала древнее искусство ольмеков, майя и ацтеков. Я даже писать стала по-другому — более обобщенно, декоративно. С этюдником я колесила по Подмосковью, выискивала простые, лаконичные мотивы, превращая их в символы, меня волновали столкновения контрастных цветов, борьба тени и света. Думаю, это и привело меня на факультет декоративно-прикладного искусства в текстильный институт, куда я поступила, сдав экзамены на «отлично». И я не разочаровалась. Там можно было все! До позднего вечера я оставалась в институте, переходя из аудитории в аудиторию, к разным группам и даже старшим курсам. Я писала натюрморты и пейзажи в полный лист и в полтора листа, пробовала разные техники и даже красители. Открыв анилиновые красители, была поражена их цветовыми комбинациями и возможностями смещений. А еще у меня были замечательные друзья-единомышленники. Мы фанатично были преданны искусству и друг другу. Мы экспериментировали в области декоративной живописи, орнамента, фактуры, использовали коллаж, новые красители для поднятия чистоты и насыщенности цвета, применяли достижения авангардных направлений — кубизма, экспрессионизма, ташизма. В результате всю нашу группу на третьем курсе не аттестовали, едва не выгнали, лишили стипендии — за «формализм» (это же было в конце 1950-х). Но до сих пор на факультете вспоминают о нас, как о легенде. А мои верные друзья — Юра Грачев, Вета Дроздовская, Володя Сидоренко на всю жизнь остались верны избранному пути: Вета и Юра в 1970-х уехали в Америку, Володя остался преподавать на факультете, сейчас профессор.

Раньше в текстильном институте (теперь - Академия текстиля) преподавали Дейнека, Кравченко, Шевченко, Куприянов и другие видные художники. Высокая культура дореволюционных времен и дух преданности искусству еще были живы в наших преподавателях старшего поколения. Антон Семенович Ястржембский, Владимир Михайлович Шугеев, Борис Алексеевич Шатилов, из более молодых - Василий Васильевич Почиталов, Олег Вячеславович Чистяков. С каким уважением и добротой относились они к нам, стремясь передать все, что знали и могли. Сразу после сессии нас обязали ехать на целину (я была отличницей, комсоргом, членом бюро комсомола института, и меня обязали собрать с курса группу для поднятия целины). Я собрала этюдник, набрала картонов и холстов — ведь будет же время после рабочего дня заняться живописью! Какие мы были наивные! Трудились от восхода до заката на самых тяжелых физических работах, которые не хотели делать местные; спали в палатках, почти не раздеваясь‚ а зачастую и не разуваясь - днем стояла жара, к ночи резко холодало. Почти все мы были городскими жителями, не умели стоговать сено, закладывать силос в гурты, грузить мешки с зерном. Многие получили серьезные травмы. За полгода такого труда мне была выдана небольшая сумма денег и медаль «За освоение целинных земель». Окончив текстильный институт с отличными оценками по специальным предметам, я была вознаграждена. Мой диплом представили на выставке дипломных проектов московских художников в Академии художеств. Это была моя первая выставка. А что дальше? Еще на четвертом курсе я беспокоилась — а где же работать после защиты диплома? Я уже была женой и мамой, муж учился в Академии внешней торговли, мама часто болела (сказались бессменные годы рабо- ты военных времен, потеря мужа, отсутствие отпусков в течение двенадцати лет после войны).

Мне надо было получать свободное распределение, чтобы никуда не уезжать из Москвы. На четвертом и пятом курсах я делала иллюстрации и большие цветные листы к русским народным сказкам, после института создавала эскизы тканей и платков для шелкографии и росписи вручную, делала товарные знаки, работала в Специальном художественном конструкторском бюро и даже сделала коллекцию рисунков для нетканых материалов, что было востребовано и акту- ально. А Слава Зайцев, работая тогда в Доме моделей на Кузнецком, создал под них коллекцию одежды. Наш совместный проект «вышагивал» по подиуму павильона ВДНХ. То был мой второй выход. Но оставаться в сфере прикладного искусства мне не хотелось. Жажда заниматься живописью мучила меня. По вечерам и ночам, накрыв ванну огромным планшетом, я писала темперой и гуашью. Маслом писать не могла — где сушить, где оставить потом? А как заработать? Зная, что лучшие книги в стране выпускало издательство «Малыш», я собралась с духом и понесла туда свои работы. Юрий Николаевич Поливанов, старый и опытный редактор, молча долго смотрел. Сердце мое упало: потом он позвал других художественных редакторов... Улетала я из редакции с рукописью моего первого заказа. Я до сих пор вспоминаю Юрия Николаевича - интеллигентного, эрудированного человека, знатока и собирателя народных игру- шек со всего мира. В будущем, возвращаясь в Москву после длительных зарубежных командировок мужа, я снова приходила в издательство «Малыш» и получала новые заказы. Заказы были очень разнообразные и интересные, да и сама атмосфера была удивительной. Замечательные художники книги — Виктор Чижиков, Владимир Перцов, Вениамин Посин‚ Евгений Монин, Нико- лай Устинов, Анатолий Елисеев; наши художественные редакторы — удивительное сочетание профессионализма, ума, эрудиции, юмора, доброты и дружелюбия. Интересна была работа в новом направлении - уникальном и трудном: в книге-конструкции, в книге - конструкции для малышей до пяти лет. Нам Приходилось ездить и летать на фабрики с примитивным оборудованием, работать с резчиками деталей, сборщиками книги, изучать возможности того или другого картона — все за собственный счет и время. В Европе был бум на эти книги, и «Малыш» снабжал ими не только Запад, но и Африку, Индию, Китай, Монголию, Японию. Мои книги переиздавались по 12 — 15 раз на различных языках, на русском шли тиражи минимум по 300 тысяч экземпляров.

По ночам я занималась живописью, в основном авангардного направления. Ведь с первого курса, с 1957 года, я была членом известного Горкома графиков. Мы выставлялись в квартирах, клубах, домах культуры, в кафе, на ВДНХ. Собирались толпы зрителей, молодежи — шумно спорили, читали стихи, быстро знакомились. Однако судьба готовила мне перемену: мужа назначают в длительную командировку... в Аргентину!!! То был 1968 год. Меня ждал мир необыкновенного — Южная Америка с индейцами, о которой мы грезили еще в детстве по «Пятнадцатилетнему капитану» Жюля Верна! Мир с мощными контрастами цвета, света и тени, мир роскошной экзотической природы Внутренние законы страны не позволяли свободно передвигаться по провинциям, а потому рисовать что и где хотелось не было возможности. И любимую тему «Природа и человек в ней» пришлось поменять на «Город и человек в нем». Изучая испанский язык, я все искала по музеям и библиотекам истоки автохтонного искусства. Какие истоки! Индейцев остался один процент, и жили они в местах с тяжелыми климатическими условиями, в нищете. Смешанное население из Европы дало эклектику во всем — в самом укладе жизни, архитектуре, в обилии разностильных памятников национальным героям и военным. Аргентинское искусство, начиная с испанского влияния (колониального искусства), прошло все фазы европейского. И только после Второй мировой войны достигла расцвета национальная школа, его крупнейшие художники — Х.К. Кастаньино, А. Берни, Д.Э. Спилимберго, Б. Кинкелпг Машин, Л. Фальчини. С тремя из них я была хорошо знакома. В знаменитом районе города Ла Бока, в здании местной школы, которая и снаружи, и изнутри была расписана маэстро Б. Кинкелла Мартином, и где он бесплатно преподавал детям рисование, на верхнем этаже размещались мастерская художника и Музей национального искусства. Я не раз там бывала, общалась с ним, разглядывая его эскизы, картоны к росписям, живопись. Я неод- нократно показывала ему свои работы и все стеснялась спросить, почему у него в петлице прикреплен винтик и что он обозначает. Перед прощальным визитом я все же спросила о шурупе в петлице, он засмеялся: «А... Это тот самый шурупчик, которого не хватает в голове настоящего художника». И серьезно добавил: «Преклоните колено. Я посвящу 880 В рыцари Ордена Шурупов», символично ударив по плечу, он прикрепил к моей кофте шурулчик. Так я и по сию пору работаю с этим шурупчиком во всех главных музеях города я постоянно встречала яркую, экспрессивную живопись и графику Хуана Карпоса Кастаньино. Однажды к нему привез нас известный врач города, с которым мы дружили. Художник — веселый, энергичный, с живыми блестящими глазами. Он был удивлен моей осведомленностью о его творчестве. Перед отъездом в Москву я приехала попрощаться. Он порылся у себя и протянул маленький светло-зеленый камешек — весь в трещинках и потертый. Резное каменное лицо строго смотрело. «Ему тысяча лет, это индейский Бог-хранитель. Пусть он вам принесет счастье в искусстве». Знакомство с видными мастерами, изучение современного аргентинского искусства, остатков индейских ремесел в частных музеях (керамики, ткачества, изделий из перьев, бытовой утвари) помогало мне. Город и страна становились понятнее и ближе. Моя выставка в Буэнос-Айресе в 1969 году, затем неоднократно в доме дружбы в Москве привлекали много зрителей, это была экзотика. А Журналы АПН, «Советский Союз», «Новое время», «Латинская Америка», выходившие на испанском языке, публиковали мои рассказы и работы. Когда я приехала в секцию графики на Беговую, на бюро с предложением посмотреть мои работы для выставки или творческого вечера, мне единогласно сказали: «Но ведь это же капиталистическая страна, вот была бы какая-нибудь дружественная...»

Я поехала в Союз художников России на улицу Чернышевского - там мои листы рассматривали, как нечто странное: что это за яркий колорит, что это за световые контрасты — все надуманно, никакой школы. Случайно зашел И.П. Обросов, внимательно поглядел на мои рисунки: «Да ведь это готовые гравюры!» Потом повел в отдел графики и сказал: «пожалуйста, в Дом творчества, в ближайшую группу». Так я смогла очутиться в Челюскинской, где с упоением днем и ночью резала и печатала цветные линогравюры, делала фактурные монотипии, травила офортные доски, пробовала литографию. На Кузнецком мосту в нашем Доме художника были в те годы творческие вечера. Был и мой. Я развесила листы аргентинского периода, гравюры с Челюскинской, показывала слайды. Интерес был огромен, выступлений много. Жизнь в Москве была насыщенной — участие в выставках, творческих вечерах, показ слайдов. Встречи с друзьями, поездки в Гурзуф, по городам Золотого кольца, на Селигер, в дома творчества - Переяславль-Залесский, Сенеж, Челюс- кинскую, Дзинтари. Внутренний огонь не давал покоя, он требовал выпускать его на волю, воплотить в новые работы. И горы живописных Картонов, акварелей, офортов, монотипий все росли и росли. Мастерской не было. В МОСХе я стояла в очереди на мастерскую под каким-то далеким номером. А потому я все перевозила и перевозила свой багаж (6 или 7 раз) из очередного подвала в следующий. Раздавала свои работы друзьям и знакомым и даже случайным — все равно все пропадет! И была права! Наконец, на долгих тринадцать лет я обосновалась на первом этаже с окнами в кусты сирени и стаи воробьев и синиц зимой. Началась новая жизнь! Я часто даже по двое-трое суток не слала, оставаясь там‚ чтобы не терять драгоценное время. В 1975 году муж получил новое назначение — теперь в социалистическую Венгрию. Несмотря на то что Будапешт, «жемчужина Дуная», имел роскошную архитектуру и богатейшие храмы, красивую планировку, подстриженные сады с фонтанами и прудами, Дунай, делящий город на разные исторические и сословные части, все это было красиво, интересно, но не для меня. Я была Зачарована, загипнотизирована видениями Южной Америки. Я даже холмы — горы в окрестностях Будапешта высотой не более 800-1100 метров изображала, словно «настоящие горы». Я сделала четыре выставки о Венгрии: в 1978 и 1982 годах в Будапеште, в роскошном Доме советской науки и культуры, в 1979 и 1981 годах — в Москве, в Доме дружбы. В 1979 году, 8 марта, умерла мама. Веселая, жизнерадостная, оптимистичная, она всегда напевала что-то, хотя и вырастила меня одна уже без отца, совмещала две, а то и три работы, двенадцать лет после войны не брала отпуска. Без ее помощи в доме в нашей тяжелой бытовой жизни я бы не могла столько работать, выставляться, ездить в командировки и дома творчества. Я ничем не могла заняться, все падало из рук.

Мне предложили лечиться от депрессии. Но тут спасли друзья-художники. Из секции графики последовал звонок. Раймонд Сурвилло, деликатный человек, в сей раз говорил жестко: «В 1979 году по решению бюро секции графики тебя назначили руководителем группы молодых художников в поездку по Чукотке. План и сроки поездки, документы и деньги нужно получить срочно в ЦК ВЛКСМ». Так мы и улетели, сначала в Анадырь, потом — в Магадан. Остров Врангеля, бухта Провидения, поселки Чукотки по берегам ледяного Берингова моря, поездки вглубь тундры,в яранги пастухов — все было ново, странно. Впечатлений столько, что мы не успевали все нарисовать. Мы даже фотографировали для памяти, а еще для того, чтобы потом в Москве сами поверили, что все это и вправду было . Мы сделали на Кузнецком групповую выставку по Чукотке. На Чукотке я почувствовала что-то настоящее и даже «первозданное», а память увела опять к экзотике далекого континента. Осенью 1982 года я во второй раз летела вместе с солнцем, пересекала океан — теперь летела уже в Эквадор, маленькую страну Южной Америки — «страну в середине мира», страну на экваторе. Снежные действующие вулканы, самые высокие в мире, уходящие за облака, — и необозримые равнины; холод высокогорного альтиплано - и влажно-липкая жара долин побережья; неслышные подземные реки — и грохот водопадов, ниспадающих по глубоким мрачным расщелинам; яростно-синее небо — и красно-оранжевая земля; фиолетово-вишневые шали и пончо - и сине-зеленые юбки индейских женщин; открытые простые лица — и непроницаемый бездонный взор черных глаз индейцев. Эйфория цвета, размеров, запахов, звуков. Все поражало, вызывало творческий подъем, но... и подавляло невозможностью осмыслить и воплотить на холсте. «Творчески муки» терзали меня долго. Все было не так — не так мощно, не так темпераментно, не так контрастно — все не то, не то. Я искала «объяснения» в музеях, в картинах местных художников. Одним из них стал знаменитый во всей Латинскои Америке Эдуарда Кингман-Риогррио. Картины его драматичны и экспрессивны, образы монументальны. Основная тема — индейцы, измученные рутинным ежедневным трудом. «Для меня как для художника, — сказал Кингман, — экспрессия скорби наиболее выразительна. Уметь сострадать — высокое нравственное на- чало, в этом — гуманизм и цель искусства». Освальдо Гуаясамин — художник номер один на всем американском континенте, его знают в Европе и даже в Японии. Он академик почти всех академий художеств и даже нашей. Я часто приезжала к нему со своими работами. Он любил дискутировать на темы искусства Он спрашивал: «А что есть искусство для вас?» Я с жаром отвечала: «Искусство для меня — это способ существования. Творческая личность — дитя своего времени, но она все равно не живет реальной жизнью своего общества, живет в вымышленном собственном мире. Этот мир сотворен и зависит от художественного опыта, от его субъективного восприятия, от его стремления к совершенству». «Творчество художника изменчиво, как мир. Сегодня я один, завтра другой, а через три года совсем иной. Официальные школы ведут к обезличенности художника», — отвечал он. В этом диалоге отражено мое творческое кредо. Я до сих пор осталась верна тому, что можно не совпадать с текущими современными веяниями, но оставаться искренней и честной перед самой собой, перед своей совестью, нести тепло и доб- ро людям. В 1985 году я показала впервые в Москве, в Доме дружбы, свой эквадорский цикл. Затем в рамках творческого вечера на Кузнецком мосту я показала свои работы и слайды. Зрители были шокированы. Мнение большинства коллег было: «Красиво! Удивительно! Фантастично! Но все это придумано - этого не может быть». Теперь, когда наши художники ездят по всему миру, и, в ча- стности‚ посетив удивительный Эквадор, звонят и говорят о том, насколько я глубоко и точно ощутила дух тех широт. В 1986 году прошли мои выставки в крупнейших городах Эквадора, в музеях и центрах культуры. Но самым интересным событием для меня была выставка в ЦДХ на Крымском Валу в 1988 году. Эквадорское посольство устроило дипломатический прием на вернисаже. Выставка вызвала та- кой интерес, что администрация Центрального дома художника сама продлила ее еще на две недели. В 1999 году прошла еще одна персональная выставка в ЦДХ. Кроме живописи была представлена моя собственная коллекция индейских ремесленных изделий. На вернисаже также звучали типичные напевы андских индейцев - я пригласила ансамбль с народными инструментами. Прошло много времени, но часто память художника рисует картины путешествия по джунглям Амазонии... Никаких слов для рассказа, никаких красок для живописного изображения невозможно подобрать — все лишь слабые намеки на то волшебное состояние пребывания в раю, саду тысячи цветов и птиц! Проведенные вне Москвы 15 лет наложили огромный отпечаток на формирование меня как художника.

Темой моего творчества и по сей день остается «Природа и человек», где Природа- с большой буквы. Природа первозданна. Природа неисчерпаема. Природа существует без человека, она и не заметит его исчезновения. Жить в гармонии с Природой - вот уроки детства и моего пребывания в Южной Америке. Я по-прежнему активно работаю в разных изда- тельствах, имею студию и учу детей волшебству и магии искусства, участвую в групповых выставках. Моя дочь Татьяна стала журналистом, арт-критиком, долго работала на радиостанции «Маяк», вела там тему искусства, окончила аспи- рантуру, сейчас занимается музейным пиаром — сначала в Третьяковской галерее, теперь заведует отделом по связям с общественностью в Музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина. А наша красавица Аглая — студентка, хотя и закончила художественную школу, — будущий журналист.

Эрнст Пауль Шмидт "Нет названия"Шмидт Э. П."Нет названия"
Геннадий Иванович Пасько "Скошенный луг"Пасько Г. И."Скошенный луг"
Станислав Викторович Шляхтин "Работница чулочной фабрики"Шляхтин С. В."Работница чулочной фабрики"Купить картину
Татьяна Александровна Дехтерева "Живописное деревце"Дехтерева Т. А."Живописное деревце"
Татьяна Александровна Дехтерева "Сибирь"Дехтерева Т. А."Сибирь"
Главная
|
Новые поступления
|
Экспозиция
|
Художники
|
Тематические выставки
|
Контакты

Каталог цен
|
Купить картину
|
Продать картину
|
Новости
|
О галерее
© Арт Панорама 2011-18все права защищены
Акция! Новогодняя распродажа до 25 декабря!

Дорогие друзья! Приглашаем посетить нашу галерею, где проходит Новогодняя акция - распродажа! Цены на работы максимально снижены и действительны до 25 декабря. Каталог акции вы можете найти на сайте, нажав на ёлочную игрушку с надписью SALE в верхней части экрана главной страницы.

Время вкладывать деньги!

С наступающим Новым годом! Хорошего настроения!